Паутина
Шрифт:
Образ мистера Уиллера, всплыв в моем сознании, заслонил все остальное. Даже если ветеринар ранил, а потом убил Сокса, то этим все и кончилось. Он сделал то, что считал справедливой местью. Так я думала прежде, но после этого звонка моя уверенность пропала. Откуда мне знать, что он за человек и как работают его мозги? Вспомнились слова Лиз о том, что мистер Уиллер, должно быть, знал Ребекку задолго до ее переезда сюда. В растревоженном воображении начал вырисовываться сложнейший лабиринт их вероятных связей. Они могли быть давнишними друзьями или безоглядно преданными любовниками. Возможно, их объединяли
Хватит нюни распускать, оборвала я сама себя. И нечего примерять на себя все, что происходило здесь с Ребеккой. И все же яркий солнечный свет и тишина были непереносимы. Я встала и выглянула в окно: на месте ли машина Лиз. Машины в проезде не было. Я не могла без отвращения смотреть на телефон, его тяжелое молчание могло разорваться в любую секунду. И тогда я вновь услышала бы то самое злобное дыхание.
Злобное — и до дрожи близкое, словно губы звонившего были у самого моего уха. Я едва ли не ощущала на щеке тепло его дыхания и даже его запах. И вместе с тем человек был невидим, неразличим, будто обитатель иного мира.
Весь день я провела в напряжении, бесконечное число раз прокручивая в мозгу тот момент, когда сняла трубку. Очень хотелось позвонить Петре, но она, конечно же, на работе, и дел у нее по горло, а в спешке мою новость не обсудишь. И еще кое-что удерживало меня, как только рука тянулась к мобильнику, — я помнила тревогу в голосе Петры во время нашего позавчерашнего разговора.
Но если случится еще что-то подобное — хотя я и не думаю, — ты ведь ему расскажешь?
Петра наверняка посоветует мне рассказать о новом повороте событий Карлу, как только он вернется с работы, да не просто посоветует — она будет настаивать и не поймет моего нежелания посвящать в ситуацию мужа. А я попросту не могла пересилить себя, хотя как никогда в жизни жаждала все-все ему рассказать. До меня медленно, но верно доходило, что чем более реальной становится угроза, чем большую глупость совершаю я, таясь от Карла, чем сильнее мои страхи и одновременно мое желание поделиться с мужем, тем хуже будет наша ссора, если я сделаю это.
В тот вечер за ужином я не единожды была на грани капитуляции — и каждый раз отступала. Я пыталась вести себя так, будто ничего не случилось, но с горестью сознавала, что актриса из меня никудышная. Даже я сама слышала, как срывается мой голос, чувствовала написанный на лице страх. Потянувшись за бокалом, я выронила его из дрогнувших пальцев, и тот разлетелся на стеклянные брызги, оставив на полу винную лужицу.
— Черт! — выпалила я, вскочив со стула.
Карл нахмурился:
— Анни, ты в порядке?
— Я в полном порядке. Сейчас уберу.
— Я не о бокале. Ты весь вечер как на иголках. Что происходит?
Признание готово было сорваться с языка, но я задавила этот порыв, напомнив себе о том, сколько всего пришлось бы рассказать. Согнувшись пополам,
— Ничего. Все нормально, честное слово.
— Мне так не кажется. Скажи, наконец, в чем дело, Анни! Что-нибудь случилось сегодня, пока я был на работе?
Мне пришел на память абзац из прочитанной утром главы — об однообразных, монотонных ответах Ребекки на вопросы судьи. В этот момент я отлично понимала, каково было Ребекке. Все отрицать, конечно, неубедительно, однако другого выхода нет.
— Ничего не случилось, — решительно заявила я, распрямляя спину. — Просто… дерганая я сегодня какая-то, а почему — понятия не имею.
Целую вечность Карл сверлил меня взглядом. Он знал, что я вру, — я видела, что он знает, но также видела, что он не собирается на меня давить.
— Ладно, — кивнул он наконец. — Как скажешь… — Но глаза его говорили другое: «Ты явно не хочешь ничего говорить мне сегодня вечером, и это твое решение. Надеюсь, ты мне все расскажешь, когда будешь готова…»
Вечер прошел в натужных попытках делать вид, что все нормально; напряг был очевиден, как внезапно выросшее посреди гостиной дерево, но мы старательно его не замечали. Ни Карл, ни я не возвращались к прежней теме, но паузы в разговорах были длиннее и прервать их было труднее, чем обычно. Когда Карл после душа устроился рядом со мной в постели, его рука легла на мою грудь, а губы прижались к моим. Сначала я пыталась отвечать на его ласки в надежде хоть на время расслабиться. Не вышло — страх висел надо мной, словно тяжелый груз на слишком тонкой веревке.
— Прости, — сказала я, неловко отодвигаясь. — Сегодня я не в настроении, но это ненадолго, обещаю.
Его вздох выражал нечто более глубокое, чем разочарование отвергнутого любовника: замешательство и тревогу от непонимания ситуации.
— Все-таки жаль, что ты молчишь, — негромко произнес он. — Рассказала бы, а? Ведь что-то произошло, это яснее ясного,Анни.
— Не о чем рассказывать. Просто такое дурацкое настроение. Честно.
Больше мы ничего не сказали, просто лежали рядом и молчали. Карл скоро заснул, а я не смогла. Слушала его похрапывание, представляла, какие безмятежные сны он видит. Он ведь и не подозревает о возможной угрозе… Я донимала себя мыслями о том, надо ли посвящать Карла, должна ли я быть с мужем полностью откровенной, грозит ли опасность только мне, и не подвергнет ли мое молчание опасности также и его жизнь.
Мое сознание раздвоилось: мне очень хотелось найти правильные ответы на все эти вопросы — и в то же время, даже появись у меня шанс попросить совета у оракула, не уверена, что я к нему обратилась бы. Скорее всего, нет — из страха перед тем, что я могла услышать. Я вспомнила печальное лицо, похожее на морду бладхаунда, застегнутый на все пуговицы белый халат, голос, поначалу приветливый, но в мгновение ока ставший злобным. Много позже мой уже затуманенный дремой мозг нарисовал пародию на сентиментальную поздравительную открытку: мультяшный зверек таращит круглые глаза над затейливо выписанными буковками: Кто-то где-то сейчас думает о тебе!