Паутина
Шрифт:
Смысл дальнейших ее слов до меня не дошел — все внимание сосредоточилось на кухонном столе. Папка с документами по делу Ребекки Фишер была по-прежнему раскрыта, а на самом виду, поверх бумажной кучи, лежала школьная фотография. Я очень не хотела, чтобы Хелен ее увидела.
— Я непременно приду, — дружелюбно отозвалась Лиз. — А завтра утром зайду навестить бедняжку Мьюриэл. Надеюсь, ей скоро полегчает.
— Всего лишь летняя простуда, не о чем беспокоиться. — Взгляд Хелен остановился на груде бумаг, и у меня екнуло сердце. Сделав шаг вперед, она присмотрелась к снимку. — По виду очень старое фото. Это ваше, Анна?
Я молча кивнула, до смерти опасаясь,
— Как продвигается ваша работа?
— Э-э-э… Пока на стадии сбора материалов, — быстро ответила я. — Еще многое придется выяснить, прежде чем браться за книгу.
Хелен тоже кивнула, абсолютно безразлично, а у меня невольно вырвался вздох облегчения, когда она развернулась к двери со словами:
— Что ж, пойду. До вечера, Лиз.
Хелен, похоже, была рада покинуть наше общество в одиночестве, но я все-таки проводила ее до входной двери. По дороге из прихожей на кухню я убеждала себя в том, что мне не стоит опасаться каких-либо выходок с ее стороны. Заодно я пыталась убедить себя и в том, что телефонный звонок — не причина для бессонницы: либо какой-нибудь гнусный старикашка от скуки названивал кому ни попадя, либо малолетнее хулиганье развлекалось. Тот звонок никак не связан со смертью Сокса. И никак не связан со мной.
31
На протяжении двух следующих дней здравая половина моего сознания постепенно капитулировала. Власть явно захватила другая половина, напрочь отказываясь согласиться с тем, что причин волноваться нет.Первый ужас прошел, но по вечерам меня по-прежнему трясло от страха, а ночами мучила бессонница — заснуть удавалось лишь на рассвете. Напряжение достигало предела, когда Карл был на работе, когда единственной машиной возле дома была моя собственная, когда из-за жары нельзя было закрыть окна, за которыми — ничего, кроме безлюдного лета.
В пятницу утром, пока я наводила порядок в прихожей, зазвонил телефон. Я выключила пылесос, и его тонкий посвист сменился настойчивой трелью с перерывами на гробовую тишину. Телефонный звонок — явление самое рядовое, каждодневное — приобрел для меня зловещий смысл. Я стояла как в столбняке, и каждый следующий звонок, казалось, звучал громче предыдущего.
Надо ответить. Это может быть Карл или Петра — да мало ли кто.Я бросилась в гостиную и схватила трубку чтобы не передумать.
— Алло?
На другом конце провода раздался вдох неизвестного врага, но вместе с выдохом прозвучал и голос:
— Мисс Анна Джеффриз?
— Слушаю… — осторожно ответила я.
— Здравствуйте, меня зовут Том Хартли. Вчера Мартин Истон из «Обители в саду» дал мне номер вашего телефона и рассказал, что вы пишете книгу на основе истории Ребекки Фишер. Я и решил, что надо с вами пообщаться. Я ведь на пенсии — впрочем, вы это наверняка знаете от Мартина — и буду рад помочь.
Старческий голос был хорошо поставлен, но говорил Том без нарочитых модуляций — учтиво, ровно. Я вспомнила свое первое впечатление об этом человеке, возникшее из рассказа Мартина: наивность приходского священника, доверчивая улыбка, свитера ручной вязки. Я и тогда понимала, что представление мое искаженное, но не знала насколько. Теперь я не назвала бы его божьим одуванчиком, человеком не от мира сего. Я запросто могла представить его открыто презирающим новомодную политкорректность и вообще все, противоречащее старому доброму здравомыслию.
— Я
И снова прозвучал вопрос, который я неоднократно задавала в различных ситуациях и контекстах в течение трех последних недель:
— Каково ваше мнение о ней?
— Трудно сказать, — поколебавшись, ответил Том. — Я работал с малолетними правонарушителями достаточно долго, чтобы понять: они вовсе не демоны,многим попросту выпал трудный старт в жизни. А потому у меня не было в отношении Ребекки предубеждений, как у большинства людей. И все-таки даже по стандартам нашей колонии ее случай был из ряда вон. Ожидая ее прибытия, я готовился к встрече с самым проблемным из своих ребят.
— В каком смысле?
— Во многих смыслах. Я предполагал увидеть ребенка замкнутого, или взвинченного, откровенно враждебного. Но когда привезли Ребекку и кто-то из сотрудников привел ее в мой кабинет, она выглядела необычайно рассудительной и уравновешенной для девочки десяти лет, да еще совсем недавно прошедшей через тяжелейший судебный процесс. Очень вежливая, внимательная, сдержанная. Я невольно подумал, что ее поведение само по себе неестественно: в свои десять она держалась как тридцатилетняя дама. Приходилось ежеминутно напоминать себе о том, что она сотворила… легче легкого было забыть о ее преступлении. Признаться, я подозревал, что она просто-напросто маленькая актриса и играет роль, чтобы произвести благоприятное впечатление. Я опасался, что позже, сменив амплуа, она станет худшим из нарушителей спокойствия в колонии — скрытным, злостным. Но со временем стало понятно, что я ошибался. Никто из сотрудников не мог сказать о ней ничего дурного, словно она была не малолетней убийцей, а малолетней святой. Много раз мне доводилось слышать, как кто-нибудь из моих работников в сердцах говорил: «Эх, если б все наши были такими, как Ребекка!»
— А как она ладила с другими детьми в колонии? — спросила я.
— На удивление прекрасно — причем с самого начала. Должен сказать, мы заранее подготовились к неприятностям. Издевательство над товарищами в колонии строжайшим образом наказывалось, но в реальной жизни, сами понимаете, от этого зла полностью не избавиться. Ребекка казалась самой подходящей мишенью — отчасти потому, что была единственной девочкой, но в основном потому, что была такой, какой была. Я верю, что в большинстве людей заложено добро, стоит только заглянуть в них поглубже, но чтобы разглядеть добро в некоторых из наших подопечных, надо было заглядывать очень и очень глубоко. Попадались среди моих ребят и форменные малолетние бандиты, до колонии практически неуправляемые. А Ребекка, как я уже сказал, могла бы быть старостой класса. И тем не менее она сразу вписалась в коллектив — хотя и не прикладывала к этому усилий. Попытайся она подражать развязности и уличному жаргону наших парней — выглядела бы белой вороной… но она под них не подлаживалась и не конфликтовала, просто оставалась сама собой, разговаривала со всеми и вела себя так, как делала это с самого начала. Она очень быстро нашла для себя место в повседневной жизни нашего учреждения. Нет, она не принимала на равных участия в беспорядках и потасовках, — впрочем, девочке это и не удалось бы, даже будь она отпетой хулиганкой. Однако ребята ее приняли — как любого из попавших в колонию. Она всегда держалась на расстоянии, но парией никогда не была.