Печаль Танцора
Шрифт:
Сбежал из засады, верно - и стал первым кандидатом в виноватые. Теперь он не ближе к Пангу... что там, дальше, чем был вначале.
Люк открылся. Дорин узнал легкие шаги Уллары. Запах чая и свежего хлеба увлажнил рот. Вздохнув, он протер глаза.
Она сидела на ящике напротив, поджав ноги под юбки, смотрела на него, подпирая подбородок руками. Поднос с едой стоял в соломе между ними.
– Откуда ты узнала?
– спросил он.
– От птиц... ну, я услышала их шум.
– Да... спасибо.
– Он всматривался в пар над чаем.
– Выглядишь
Он поглядел на грязные руки, порванные и вонючие брюки, закосневшую от илистой речной воды куртку.
– Да. Я такой.
– Что случилось?
Он потер лицо руками. Хлопья сухой грязи падали, словно слезы. И снова вздохнул: - Все идет не так, как предполагалось.
– Как и всегда.
"Слова мудрости в устах младенца. Гм, разве это не старая поговорка?"
Он поднял чашку, отпил чай и поглядел на нее над краем.
– Почему ты так добра ко мне?
Девушка пылко зарделась и отвела глаза. Вытянула руку, коснувшись груди пятнистого орла, гостя из далеких южных саванн. Птица была такой большой, что вполне могла счесть ее обедом.
– Я забочусь обо всех сиротах.
– Ну, опять спасибо.
– Что пошло не так, как ты ждал?
– Всё. Местные недоумки! Никто не желает оценить мои таланты. Здесь для меня нет места. Всё занято или запретно.
Она шевельнула костлявыми плечами.
– Разумеется, все хорошие жердочки заняты - именно потому, что они хорошие, никто не желает их освобождать.
Слабая улыбка вернулась на его губы от этакой птичьей логики. Но, похоже, это было верно. Он откусил хлеба.
– Ну... я старался занять одну, но дела пошли худо. Теперь город для меня потерян. Пора убираться. Думаю об Анте. Говорят, там хорошая добыча. Хотя бы вино лучше.
– Почему ты думаешь, что там не так, как здесь?
Он прекратил жевать и с усилием проглотил хлеб.
– Полагаю, нужно поехать и проверить.
Она промолчала, лишь сжались тонкие бледные губы. Он подошел к бурому соколу со сломанным крылом.
– Что бывает с твоими сиротами, когда они вылечиваются?
Вначале она не хотела смотреть на него, но губы разжались, глаза дрогнули.
– Улетают.
– Да, именно.
– Но не все!
– закричала она и уткнулась лицом в грудь орла, обнимая его руками. Птица сверкала глазами за клювом-скимитаром. Дорин удивился, видя, что она не боится устрашающего, занесенного над головой оружия.
– Осталась последняя ночная работа. Деньги на проезд.
– А ты придешь сказать прощай?
– пробормотала она из белых грудных перьев.
– Да.
– Клянешься?
– Да. Клянусь прийти и попрощаться перед отъездом.
Она оторвалась от орлиной груди, вытерла нос кулаком и фыркнула.
– Ладно же. Ночью.
Он встал и допил чай.
– Благодарю.
– Можешь поспать здесь... если хочешь...
– Спасибо, но нужно подготовиться. Увидимся.
– Он пошел к окну.
– Обещаешь?
– крикнула она. Он кивнул и спрыгнул.
Одинокая Уллара обернулась к орлу. Погладила узкие бедра. Ярость в ее
– Собери всех, - велела она.
Большой орел поднял клюв и пустил пронзительный клич, захлопал крыльями, исчезая в окне.
***
Дорин вымылся в общественных банях у реки, отдохнул в одной из комнатушек, снимаемых им по всему городу - роскошь, на которую уже нет средств. Вынул снаряжение и оделся весьма обдуманно. Натянул темные брюки, стеганую поддевку и легкий, однако прочный жилет. Выбрал дюжину ножей, шесть пар разного веса и размера, мотки веревки и проволоки. Часть обвязал вокруг груди, часть на пояснице. Надел легкие кожаные башмаки с подошвами из пеньки, обмотал голени и закрепил обмотки кожаными ремешками. Ремешки держали половину клинков, остальные угнездились на двух перевязях. В кармашках на одежде укрылись маленькие флаконы с различными снадобьями и мазями. Смола для пальцев; уголь для лица; пыль, которую можно бросить на пути врагов, чтобы у них заслезились глаза и начался неудержимый кашель.
И все время его подгонял презрительный, нетерпеливый голосок старого учителя. "Сначала растяжка, малец! Давно ли ты практиковался с кастетом? Правая нога не в помощь - что, досталось ночью? Помни, нужно ее учитывать. А где крюки для лазанья? Мы что, переросли их? Вряд ли!"
Он почти чувствовал удары бамбуковой палки по спине и плечам. Разумеется, они несли мало вреда, рука старца была уже нетвердой. Что страдало, так это гордость.
"Да, нужно было делать растяжку. Да, не нужно было выходить из дома две ночи. И да-да, я давно не практиковался как следует..."
Стоя на коленях, он опробовал легкость извлечения всех клинков. Удовлетворившись, набросил бесформенную куртку и плащ с капюшоном, подошел к окну и прыгнул на крышу. Солнце как раз садилось. Янтарные лучи еще касались высокой городской башни над дворцом. Чуть сутулясь, Дорин шагал в сторону района известной Улицы Богов.
Оказавшись там, свернул на узкие задние улицы. Они оказались застроенными частными домами, лишь изредка встречался храм или капище какого-либо иноземного, мало известного божества. Лавки торговали принадлежностями культа и украшениями для храмов: свечники, похоронные дома, продавцы редких благовоний и масел для каждения или бальзамирования.
После некоторых поисков он нашел удобное место на крыше храма жутких древних зверобогов. Встал на колени между каменным вепрем-Фенером, богом войны и ярости, и грубым изображением Тогга, волка зимы. Напротив за несколькими жалкими хижинами лежал заброшенный мавзолей; все в Хенге знали, что он освящен во имя Худа, старинного бога смерти.
Двери храма были открыты, порог темен и пуст. Даже улица оказалась лишенной всякого движения. Это смутило Дорина, ведь сумерки были традиционным временем обрядов служителей Худа. Однако он нашел ответ в шайке громил, отгонявших прохожих с этого направления.