Печаль в раю
Шрифт:
Дверь на галерею была заперта, жалюзи по фасаду опущены; если бы не дым из трубы, можно было бы подумать, что в доме давно никого нет. И время как будто шло здесь иначе — сами очертания дома, и потрескавшаяся мраморная лестница, и облупленные колонны вызывали в памяти мертвую роскошь былых веков. Все предметы здесь — обветшалые, полуразрушенные, замученные — застыли, словно в параличе, безмолвными свидетелями собственного разрушенья.
Солнечные часы показывали четверть второго. Было
Во дворике был колодец, обложенный камнем; мотор глухо дрожал. Дверь в кухню была деревянная, обшитая железом. Когда они подошли, серая кошка бросилась наутек и спряталась в неподвижных кустах олеандра.
— Тут, — сказал капрал.
Дверь была заперта и никак не поддавалась. Внутри, в кухне, собака почуяла их и нетерпеливо затявкала. Кто-то громко прошипел: «Тиш-ш!» Тогда капрал стукнул в дверь, кулаком и, прижавшись к стене, стал ждать — решатся ли хозяева ему открыть.
С той стороны послышались робкие шаги, и кто-то заскребся о дверь.
— Авель, — зашептали там. — Это ты?
Капрал жестом приказал солдатам молчать и снова стукнул в дверь кулаком.
— Откроете вы?
За дверью снова долго молчали. Собака нетерпеливо залаяла.
— Кто там?
— Откройте, говорю!
Снова молчание.
— А кто вы?
Он забарабанил обоими кулаками.
— Откройте. Мы при оружии.
Опять молчание. Потом — скрип засова.
В дверях кухни стояла девушка неопределенного возраста, в гимназической форме, с косой. При виде солдат она испуганно отступила и поднесла к губам кружевной платочек.
— Вы не волнуйтесь, — сказал капрал. — Ничего вам не будет.
Она отступила в кухню и посторонилась, уступая дорогу солдатам.
— Вы хозяйка?
Прислонившись к шкафу, девушка испуганно смотрела на солдат.
— Нет, — с трудом проговорила она. — Мама хозяйка.
— Тогда будьте добры ей сказать.
— Она больна, — сказала девушка. — У нее бессонница, и мигрень, и плохо с сердцем. — Она поднесла руки к воротничку форменного платья, как будто ей стало душно, и кончила громко, почти криком: — Ради бога, ради бога, не ходите к ней! У нее ужасно болит голова и…
— Ладно, ладно, — оборвал сержант. — Больная, так договоримся с вами. — Он откашлялся. — Мы насчет вашего мальчика.
Ее глаза на фарфоровом лице были как стеклянные голубые шарики. Она снова поднесла платочек ко рту и робко посмотрела на солдат.
— Авель?..
— Да, Авель Сорсано.
— С ним случилось что-нибудь?
Она вытянула
— Видите ли, — сказал наконец капрал, — он был у эвакуированных в интернате, и с ним случилась беда.
Она проглотила слюну.
— Он… ранен?
Солдаты, не сговариваясь, смотрели в пол; на девушке были белые туфли на каблучках и белые чулки, как у сиделок.
— Да, — ответил капрал. — Вернее сказать, нет. Он пошел с ребятами, хотел побаловаться оружием, ну и…
— Он был с теми детьми? — спросила девушка. Капрал кивнул; ему было трудно найти слова, он не решался сказать все как есть. — Ах, какой стыд, какой стыд! — Она уронила платок и поторопилась его поднять. — Так любезно с вашей стороны, большое спасибо… Только, по-моему, лучше его отпустить. Пускай возвращается сам. Иначе урок не пойдет ему на пользу.
Солдаты растерянно переглянулись. Девушка, белая как мрамор, взволнованно смотрела на них.
— Авель такой чувствительный, — говорила она. — К нему нужен очень тактичный подход. В его годы раны затягиваются с большим трудом…
— Вот-вот, — сказал капрал, охотно принимая подсказку. — Раны. Лейтенант говорит, чтобы кто-нибудь из вас пошел с нами его опознать.
Слова «умер», «убит» мелькали перед ним, как мотыльки, зачарованные светом, и он с трудом сдерживался, не произносил их.
— Не обязательно, чтобы пошла мама? — спросила девушка.
— Нет. Я думаю, тут всякий сгодится.
Глаза у нее хитро сверкнули.
— Кто угодно?
— Да, это все равно.
Она легко махнула рукой.
— Тогда я пошлю Филомену.
Потом, аккуратно разгладив юбку, она добавила:
— Подождите немного, будьте добры.
Служанка сидела в подвале — она боялась бомбежек — и ни за что не хотела идти к непрошеным гостям.
— А там нету этих, мавров?
— Нет.
— И вы говорите, они из тех?
— Ну, конечно.
Служанка наконец успокоилась и начала натягивать пальто.
— Значит, войне конец, сеньорита Агеда?
Девушка ушла, ничего не ответив. После разговора с солдатами у нее сильно билось сердце. По лестнице, устланной красной дорожкой, она пошла наверх, сказать матери.
Донья Эстанислаа занимала южную часть дома, и даже опасность не могла ее оттуда прогнать. «Мы, настоящие сеньоры, ни при каких обстоятельствах не теряем достоинства».
Агеда знала, что приход национальных войск не произведет на нее особого впечатления, и все-таки хотела ей сказать. Мир… Значит — нормальная жизнь, еда четыре раза в день, может быть, даже мужчина. По сравнению со всем этим бледнели любые происшествия с мальчиком.