Penthouse

Пипа Стефан

– Завтра во второй половине дня доставлю тебе наше досье, – пообещал Леонид Яковлевич.

На этом они закончили беседу, и профессор провел своего друга к дверям отделения. По дороге они перекинулись парой слов о лечебных процедурах и манипуляциях, направленных на искоренение в умах Коли и Оли болезненного пристрастия к наркотическим средствам.

В цвете чихание Оли выглядело более эффектно, нежели на черно-белых мониторах в кабинете профессора.

Но он этого не видел, потому что в одиночестве прогуливался по

отдаленным от беседки безлюдным аллеям парка. Он медленно шел и был полностью доволен своей жизнью, своим присутствием в мире вообще и в этом конкретном лечебном заведении, в частности.

Ему казалось, что время, вся Вселенная, движения всех планет, светил, звезд, галактик – все остановилось и наслаждается одним мгновением лета среди зелени парка…

Урчание в желудке напомнило ему о бренном теле, которому чужды полеты и стремления души и которое в сей миг настойчиво заявляло о своей потребности в белках, жирах, углеводах, минеральных веществах.

Ему захотелось есть.

– Как неудобно, – подумал он.

Затем он решил возвратиться в отделение. Ведь если был завтрак, то в скором времени подадут и обед.

Он, не спеша, двинулся к исходной точке своего сегодняшнего короткого путешествия по парку.

Возле входа во внутренний дворик корпуса уже стояли Кондратий и Колики. Они ждали его.

– ИВАН, ты, наверно, услышал наши мысли, мм-м. Мы тебя ждали, ага, и хотели уже звать тебя, м-да, как в лесу, знаешь? Ау, ИВАН! – весело сообщила Оля.

Он посмотрел на ее окровавленное платье, на нос и губы с запекшейся кровью, на красные рваные полосы на кистях обеих рук. Ему подумалось, что девушка, видать, уже и пообедала – всласть напилась чьей-то крови прямо из артерии.

Она заметила его изучающий и немного недоуменный взгляд и пояснила, сопровождая свои слова небрежным взмахом руки:

– Чихнула неудачно, м-да. Ничего страшного.

Последние два слова она произнесла скорее для самой себя.

– Пошли, ИВАН. Время обедать, – сообщил Кондратий, и вчетвером они вошли во внутренний дворик корпуса. Джипов там уже не было.

В вестибюле он отчетливо услышал громкое церковное пение, которое доносилось с правой стороны. Ему были видны открытые двери и возле них толпа народу из тех, кому не хватило места внутри. Люди имели потрепанный, неухоженный и нищенский вид: кто побрит «под ноль», кто с взлохмаченными волосами, кто в очках с резинками вместо дужек. Одежда у всех была поношенная, с заплатами: халаты, пижамы, пиджаки в пятнах и платья с выцветшими красками.

И вся толпа, шаркая ногами, хаотично шевелилась: кто пошатывался в такт пения; кто топтался на месте; кто отделялся от гурьбы и, нервно активно жестикулируя, прохаживался тут же и что-то доказывал непонятно кому – себе или невидимому собеседнику, а потом присоединялся к массе, задирал голову и вглядывался в происходящее внутри.

Желтый свет свечей выливался изнутри через открытые двери, с трудом рассеивал полутьму вестибюля, натыкался на толпу и создавал на стенах и полу загадочный

первобытный танец теней.

– Пошли, чего стоишь, – легонько подтолкнул его Кондратий.

Он оторвал свой взгляд от прихожан церкви и поспешил вслед за Кондратием. Когда они дошли до дверей, Колики уже стояли возле лифта, и Оля вела оживленный разговор с лифтершей:

– Ты что, старуха? Не видишь? Я вся тяжелобольная! Да! – Оля взяла в руки подол своего платья, приподняла его перед лицом женщины. – Видишь? У меня большая потеря крови! Ходить тяжело. Понимаешь? Я сейчас в обморок упаду.

Оля вошла в лифт и потащила за собой Колю:

– Он со мной. Он меня сопровождает. Поняла?

Лифтершу активные действия, слова, да и весь вид Оли очень напугали. И ей ничего не оставалось, как отвезти девушку на четвертый этаж и таким образом избавиться от нее.

Когда они вошли в свою палату, обед уже стоял на столе в легкой дымке пара, притягивая к себе вкусным ароматом.

Кондратий сразу уселся за стол. А он сначала взял с полки книгу «Психиатрия». И лишь после этого присоединился к своему соседу.

Он положил книгу слева от себя и открыл ее на странице 78. Правой рукой он орудовал ложкой, а позже и вилкой. В левой держал хлеб и нею же водил по тексту. Он даже особо не обращал внимания на то, что ест. Его занимала и увлекала классификация амнезии. Прочитав часть текста, посвященного потере памяти, он кратко заметил:

– Амнезия многолика.

Кондратию было все равно, но он, с набитым едой ртом, в ответ все же промычал что-то, означающее полное согласие с собеседником.

– А вот это мне нравится, – радостно отметил он, прочитав еще несколько строк, и произнес вслух название одной из разновидностей амнезии, – диссоциативная фуга… Согласитесь, Кондратий, в этом диагнозе есть что-то музыкальное, возвышенное и мелодичное.

Кондратий кивнул в ответ и коротко заметил:

– Бах.

– Что бах? – не понял он.

– Не что, а кто, – уточнил Кондратий.

– А, вы про Иоганна Себастьяна, – догадался он.

– Да, – кивнул Кондратий, – наиболее полное выражение фуга получила в сочинениях Иоганна Себастьяна Баха, – процитировал он короткий отрывок, оставшийся в его голове со времен посещения музыкальной школы.

– Пожалуй, с диагнозом все ясно, – пришел он к выводу. – Диссоциативная фуга мне подходит по всем параметрам. Вот послушайте, Кондратий.

И он прочел краткое описание расстройства:

– «Диссоциативная фуга – более тяжелое заболевание, чем диссоциированная амнезия. Больные диссоциативной фугой внезапно уезжают в другое место и там полностью забывают свою биографию и личные данные, вплоть до имени. Иногда они берут себе новое имя и новую работу.

Диссоциативная фуга длится от нескольких часов до нескольких месяцев, изредка дольше, после чего больные так же внезапно вспоминают свое прошлое. При этом они могут забыть все, что происходило во время фуги».

Кондратий слушал вполуха, но суть уловил.