Penthouse
Шрифт:
Он вспомнил своего одноклассника, его безразличное лицо, полузакрытые глаза, дымящуюся в уголке рта сигарету и медленные, очень медленные движения. Одноклассник профессионально безболезненно попал в вену и, введя жидкость янтарного цвета, словом «Наступай» закончил инъекцию. А он закрыл пальцем дырку. Где-то секунды полторы-две Коля недоумевал, спрашивая себя: «Ну и что?». Потом эйфория стремительно разбежалась по его телу и накрыла с головой волной ни с чем несравнимого блаженства. И ему стало хорошо, спокойно, уютно…
В этот момент он понял, почему люди так бегают
Позже ему встречались люди, которые смеялись над наркоманами, презирали их и называли жалкими существами без силы воли. Еще позже некоторые из вчерашних ярых ненавистников героиновой наркомании сами успешно приседали на иглу и уже не считали зазорным опуститься на глубокое дно.
Это был лучший вечер в его жизни. В жизни прошлой, настоящей и будущей.
Через несколько дней ему захотелось вновь ощутить это неземное блаженство. Но странно, именно такой эйфории, как в первый раз, он не испытывал больше никогда. Он всячески стремился к этим божественным ощущениям, но тщетно.
Поэтому слова сестры «все как в первый раз» представляли амнезию в очень даже выгодном свете. Но в то же время он знал, что свой первый укол не забудет никогда, какая бы амнезия с ним не приключилась.
И Коля перестал думать об амнезии.
Оля, видимо, размышляла о том же, что и брат. Кондратий просто молчал. А он наслаждался своим присутствием в парке.
Через некоторое время Оля пришла к тем же выводам, что и брат, только вместо героина ключевое место в ее воспоминаниях занимал кокаин.
И Оля перестала думать об амнезии.
Она прервала молчание, обращаясь к брату и продолжая прерванный разговор, начатый ими до появления Кондратия и его нового соседа:
– О, как мучительно больно без мобильного телефона. Ты не находишь, брат? – ее голос звучал с наигранным театральным пафосом.
Еще совсем недавно Оля выразилась бы совершенно иначе, сказав «хреново» или употребив матерное слово. Но вот уже почти месяц прошел как она с братом находится на лечении. Естественно, что после бурной и активной светской жизни здесь им сразу же стало скучно просто до невменяемости. И чтобы хоть как-то развлечься и разнообразить свой новый быт, они устроили между собой игру. Суть ее заключалась в том, чтобы в ежедневных беседах избегать матерных слов и выражаться исключительно литературной речью. Играли, разумеется, на деньги. Поскольку папа хладнокровно изъял у них все денежные знаки и запретил свидания с матерью, то счета были пока виртуальными. Итоги подводили каждый вечер перед сном и записывали их в специальную тетрадь.
Сегодня Оля с незначительным отрывом выигрывала у Коли.
– Да, сестра, – в том же духе согласился с нею Коля. – Жизнь, – он на миг задумался, – зловонная фекалия. Денег нет. И еще более мучительно
– Годы, – поправил он.
Колики посмотрели на него, ожидая дальнейших разъяснений.
– Годы, – повторил он и добавил: – «Жить нужно так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Островский Николай Алексеевич.
На Колю и Олю его слова произвели некоторое впечатление, однако дальше развивать эту тему им почему-то не захотелось, и Оля обратилась к Кондратию:
– Кондратий, мм-м. Я недавно прочитала в газете…
Кондратий перебил ее вопросом:
– Что такое газета?
Она сделала вид, будто поверила в то, что он впервые слышит о таком понятии как «газета», и принялась терпеливо объяснять:
– Газета, мм-м. Это такой большой… – она нарисовала пальцами в воздухе большой невидимый прямоугольник, – кусок бумаги, ага. И на нем печатают разные новости, мм-м, и полезную информацию, да. Однажды про нас с Колей писали. В разделе «Криминальная хроника», да. Но я не об том, мм-м. Я недавно прочитала… Слушай, Кондратий, тебе должно быть это интересно. В Швейцарии, Кондратий, мм-м, есть больница специальная такая, да. И в ней всего лишь за шесть тысяч евро… – она изобразила с помощью пальцев цифру 6, использовав для этого по три пальца с каждой руки, пересчитала их и продолжила, – за шесть тысяч евро тебе, Кондратий, сделают эвтаназию. Там можно, ага, а у нас это запрещают.
– Да знаю я, – снова перебил ее Кондратий. – Но я, Оля, не выездной. У меня даже паспорта нет заграничного. Родственники не выпускают, боятся, что за бугром найду что-то похожее и досрочно завершу свой жизненный путь.
– Мм-м-м, бедный, – пожалела его Оля и умолкла.
Все же ей хотелось рассказать хоть какую-то новость, удивить ею Кондратия и нового знакомого:
– А вы знаете новость? На первом этаже церковь открыли, ага, такую чудную… – произнесла она тоном, будто говорила об открытии очередного модного бутика.
– Оля, – Кондратий не хотел слушать подробностей о церкви, так как уже однажды заглянул в нее и больше этого делать не хотел. – Оля, церковь эту открыли давно – уже с полгода будет.
– А почему мы только сейчас заметили? – искренне изумилась она.
– Потому что всегда спускались с той стороны, где библиотека, – объяснил Кондратий.
– Библиотека? Мм-м, – удивленно переспросила Оля.
Кондратий не обратил внимания на этот вопрос и продолжил:
– А церковь – с противоположной стороны. Там, где раньше красный уголок был.
Оля задумалась, вспоминая все свои маршруты передвижения по вестибюлю лечебного корпуса.
– С попами крепче, – выпалил он.
Все трое уважительно посмотрели на него.
– Это ты хорошо сказал, – заметил Коля.
– Это не я, а Булгаков Михаил Афанасьевич, – сообщил он.
После этой фразы он стал своим человеком в компании Колики & Кондратий. Его безоговорочно приняли, начали относиться с уважением как к равному, обращались к нему именно так, как он и представился, то есть ИВАН – четыре заглавных буквы.