Пепельные цветы
Шрифт:
– А ч-чем? В-вэ-э-веслом?
– Если бы я вдруг решил её убить, мне не понадобилось бы весло. Хватило бы кулака. А ты как своих убивал? Резал? Или душил? Или извращался как-нибудь?
Деллахи удивлённо дёрнул головой.
– О чём ты? Я у-убивал, как все. Из вэ-э-винтовки.
– Как все?
– Н-на войне все убивают, ты н-не знал? Не у-убьёшь ты, убьют т-тебя.
– На войне, - хмыкнул хозяин.
– Ну-ну... Их тоже убьёшь?
– он кивнул в сторону гостиницы.
Деллахи недоуменно пожал плечами. Он смутно понимал, что хозяин принимает его за кого-то другого, но обсуждать
– Ты пугач-то уберёшь?
– спросил Маклахен.
– Мотор покажу.
– С-сам пэ-э-посмотрю.
– У-у... Опасаешься, стало быть...
– ухмыльнулся хозяин.
– Зря. Если бы я тебя хотел убить, ты бы уже давно валялся где-нибудь.
Тут Маклахен был прав. Надо отдать ему должное — он сильней и хитрей. Вернее, он подл, а подлость заменяет подлецам хитрость. Там, где не удаётся добиться своего напором, его нахрапистость отключается, и включается подлость.
– Ну ладно, - кивнул хозяин.
– Пойду я тогда, чего тут с тобой...
– Иди, - пожал плечами Деллахи.
Он проводил Маклахена взглядом, спрятал оружие и склонился над лодочным мотором, укутанным в запылённый брезент в углу.
Это был старенький «Меркьюри» с хорошим баком на пять галлонов. Тут же стояли три двадцатилитровые канистры и две из них были полны бензина. Он повозился с мотором — двигатель был в отличном состоянии, хотя и неимоверно стар уже. Видно было, что хозяин дорожил им и тщательно за ним ухаживал.
Постукивая протезом, Деллахи перенёс канистры в лодку. Туда же положил весло и покрытую слоем пепла скрутку брезента с полки. Побросал в ящик весь найденный инструмент, положил пару свечей и пару резиновых сапог.
Оглядев напоследок полки и не найдя больше ничего полезного, держа наготове пистолет, осторожно вышел на улицу, где опять сыпался с неба чёрно-серый снег. Он опасался, что Маклахен сходит за ружьём, но хозяина нигде не было видно.
Деллахи вышел на причал. За уже привычным серо-жёлтым туманом не видно было ничего, кроме медленно падающих грязных пятен снега. Тот клочок земли, который он мог видеть, оглянувшись на остров, представлялся ему всем, что уцелело от Земли. Этот маленький безжизненный островок нёсся куда-то во мраке космоса, в вакууме, в полной тишине. На нём, посреди океана смерти, копошились, доживая своё, шесть уже никому не нужных, никчёмных жизней. Смерть уже записала их на свой счёт; довольно скалясь, она посматривала на этих бессильных насекомых, которые вот-вот упадут на спину, подожмут лапки и — уснут, чтобы уже никогда не проснуться. Они так и будут нестись на этом островке, во тьме, мёртвые, обледенелые, умолкнувшие навсегда. И где-то внутри Гленды медленно превратится в окостенелую оледеневшую мумию её сын — зародыш так и не свершившейся жизни. Жизнь больше не нужна никому. Она взяла своё по счетам и ушла...
Нет! Где-то там, на большой земле, жизнь продолжается. Ведь наверняка ониещё не до конца истребили друг друга и себя. И завтра Деллахи поплывёт туда. Чтобы найти какого-нибудь уцелевшего врача, еду, воду. И они будут жить. Будут цепляться за жизнь до последнего. Деллахи никому не скажет, что это бессмысленная
Деллахи до боли в глазах вглядывался в туман, надеясь увидеть очертания большой земли на горизонте, но так ничего и не увидел.
– М-мать вашу!
– выругался он.
– За-а-сранцы! Что же вы н-нэ-э-наделали, идиоты!
Часть IV
26. День двадцать второй. Беатрис
Любовь бывает настоящая, а бывает — не бывает. Эта банальная истина известна каждому, но иногда она открывается совершенно явственно. То есть, ты как бы всегда это знала, но по-настоящему поняла вот только сейчас — вдруг, необъяснимо и в самый неожиданный момент.
Те чувства, которые она испытывала к Ллойду, были необычны. Эта была не первая любовь Беатрис, поэтому некоторый опыт в определении своих чувств у неё имелся. То, что она чувствовала к Ллойду несомненно было любовью, но... Но как-то уж очень быстро и нехарактерно всё произошло... Может быть, это и не любовь вовсе? Одиночество перед страхом смерти, тоска по жизни, попытка возместить что-то, чего раньше не было, а теперь уже никогда и не будет?
Никогда... Какое ужасное слово! В нём — бездна, безвременье, безнадежность, пустота...
Она подошла к зеркалу. Поправила причёску, осмотрела своё осунувшееся бледное лицо.
Это совсем не Беатрис. Боже, боже, это совсем не та Беатрис, которую она знала! Эта немолодая, измученная женщина с застывшим взглядом и...
– Мой бог! Опять целая прядь волос!
– произнесла она со слезами в голосе, стряхивая с пальцев безжизненную прядку.
– У меня выпадают волосы! Кошмар!
«И я устала. О, господи, как же я устала! И эти два дня возле Гленды — это какой-то ужас!.. Бедная девочка... У неё что-то серьёзное, очевидно. И она вся такая возбуждённая, говорливая... а в глазах — пустота. Как бывает перед... Ох, нет! Не надо таких мыслей... Мамочка, но я же так совсем облысею!»
Она перешла из своего чулана в пустующую гостиную, обессиленно упала на диван.
Ллойд, наверное, ещё спит. Бедный мальчик! Такая тяжёлая жизнь (да какая там жизнь — покачивание на канате, натянутом между жизнью и смертью!) совсем не для него. Он с каждым днём всё больше и больше уходит в себя, и Беатрис ничего не может с этим поделать. Вот-вот она его совсем потеряет — любимый уйдёт, окончательно скроется во мраке своей второй половины, свой обратной тёмной стороны. Что она тогда будет делать?
Лунный человек. Где-то она читала или слышала, что так их называют, людей с раздвоением личности. Но у него не раздвоение личности, у него что-то другое...
– Беатрис, ты здесь, - в комнату вошла Гленда.
Бледная, исхудалая, с посеревшим лицом она едва держалась на ногах. Но на губах её застыла подрагивающая улыбка, глаза тлели сухим и тусклым огнём, а потрескивающий голос неестественно оживлён. Вот это, натянутое на лицо мумии, оживление пугало больше всего.
– Гленда! Зачем же вы поднялись?!