Перемирие
Шрифт:
— Это мой кабинет, — сказала госпожа Лайса, обходя стол и отдергивая штору. Солнечный свет хлынул в комнату, озарив всю комнату — от вылинявших поблекших половиков на полу до металлических стеллажей с большими книгами в переплетах из кожи. Комната была такая же неуютная, как и сама госпожа Лайса.
Госпожа Лайса отошла к стеллажам. Я опустилась в кресло и повернулась к ней. Госпожа Лайса, подняв кудрявую льняноволосую голову, искала что-то на верхних полках. Зеленый камзол ее задрался, когда она подняла руки, показалась кружевная белая сорочка.
— Вот летописи, которые вам нужны, — проговорила она, оборачиваясь ко мне и уронив на стол передо мной пыльный манускрипт.
Обойдя стол и отодвинув тяжелое кресло, госпожа Лайса села напротив меня, спиной к окну. Ее короткие кудри вспыхнули золотом в солнечных лучах.
— Не стану скрывать, — сказала она своим резким голосом, сплетая пальцы и глядя на меня холодными глазами, — я была удивлена, когда узнала, что вы уже тцаль. Мне кажется… поправьте меня, если я ошибаюсь, — быстро прибавила она, — но мне кажется, что вы еще очень молоды для тцаля. Обычно они бывают старше, не так ли?
Наступило
— Вы много знаете об Охотниках, — медленно сказала я.
Ее лицо, худое, с тонким невыразительными чертами, было абсолютно непроницаемо, только в глазах ее мне почудилась насмешка. Госпожа Лайса переменила позу, откинулась на спинку кресла, закинула ногу на ногу, сплела пальцы на колене и только потом сказала с деланной легкостью:
— Мне приходилось бывать на юге. Лет пять назад. Я искала вас.
— Меня? — спросила я, удивленная: мне показалось, что я ослышалась.
— Наследницу семьи Даррингов. После того, как Кукушкина крепость опустела, я подумала, что, если я разыщу вас и расскажу вам о вашем происхождении, вы…
— Я не помню, чтобы мы встречались, — сказала я, перебивая ее. Мне почему-то — почему? — не хотелось, чтобы она произнесла эти слова: "захотите вернуться".
Губы ее скривились.
— Я не нашла — вас, — сказала госпожа Лайса, — ваш отряд, но не вас. Мне сказали, что вы не вернулись с вылазки, может быть, погибли.
И тут я пропала. Куда-то провалилась на миг, как будто окунулась в воду с головой. Госпожа Лайса говорила, но я не слышала ее. На меня неожиданно нахлынули воспоминания о той вылазке, из которой я не вернулась и в которой, может быть, погибла, ибо я действительно в какой-то мере погибла там, часть меня, моей, тогда еще юной, души умерла — вместе с ним и с первой моей любовью. Я вдруг снова — как наяву — увидела залитую солнцем поляну, темную глянцевую зелень деревьев. Почувствовала легкий ветерок — совсем для летного солнечного дня, только тогда и бывает такой ветер, словно бы не дуновение, а дыхание. Этот ветерок нес сладковатый, смешанный с горечью, неприятный запах — запах горелой кожи. Я снова увидела светло-желтый, свежевытесанный столб, вкопанный посреди поляны, и высокого крупного мужчину, привязанного к столбу с высоко заведенными руками. Это… был последний раз, когда я видела его, самый последний, ибо невозможно свидеться с человеком после его смерти, а я так тоскую по нему… Последний раз. Он был без рубашки, в изодранных кожаных штанах, с грязными босыми ногами. Широкое загорелое лицо его было бледно, мокрые пряди светлых волос свисали на лоб, голубые глаза бессмысленно смотрели в такое же голубое небо. По небу плыли белые барашки облаков. Я увидела снова молодых харрадаев, высоких, сильных парней, совсем еще юных воронят — растрепанные, без кольчуг и шлемов, они суетились возле пленного, переговариваясь, и резкие звуки каргского языка, резкие звуки их оживленных, нервных голосов висели над поляной. А на самом краю поляны, рядом с теми кустами, в которых я пряталась, стояли три дарсая, высокие, тонкие, в черных шлемах и зеленых поношенных плащах. Они наблюдали за пыткой, за воронятами, которые суетились возле пленного Охотника. Учились. Тренировались. На том, кто был тцалем двенадцатого отряда Охотников. На том, кто был моим мужем. А я… я смотрела на то, как я его теряю. Слушала негромкий каргский говор. Дарсаи обсуждали качество пытки. И может быть, среди них был тот, кто спал сейчас на третьем этаже Ласточкиной крепости. И странно, что это кажется мне сейчас совершенно неважным. Я так любила его, боги, мне и сейчас больно думать о нем, но — почему, боги, почему? — я никогда не винила в его смерти Воронов. Он умер очень плохо, страшно умер, но я никого не винила в этом. И смерть его казалась такой нормальной, такой естественной — смерть Охотника от руки Ворона. Нет ничего естественнее в этом мире.
— Вы меня слушаете?
— Да, — сказала я, — я вас слушаю, но чего вы хотите от меня? Чтобы я вернулась? Я не вернусь. Прошлая жизнь, прошлая семья не имеют никакого значения для Охотника.
— О, да! Для вас имеют значение только те монстры, которых вы притащили сюда на хвосте.
— Откуда это слово — «монстры»? Откуда у вас вообще эта ненависть к нелюдям? Я не понимаю, ей-богу, этого, не могу понять, как ни стараюсь…
Госпожа Лайса выпрямилась. Она, в свою очередь, тоже была поражена.
— Не понимаете? — сказала она звенящим голосом, — Не понимаете?! Да все они — враги человеческой расы! — почти крикнула она.
И ведь сказала она не в шутку, не с иронией, а совершенно серьезно. Такое искреннее убеждение прозвучало в ее голосе. Это был тот самый момент, когда я в полной мере осознала, как мы далеки друг от друга — Север и Юг. Север и нелюди и Юг и нелюди — это две совершенно разные проблемы, слишком непохожие; и никогда, наверное, мы не сможем понять друг друга в этом вопросе. Юг и нелюди — это истерейские купцы, отбивающие клиентуру у человеческих купцов, это ремесленники-вранги, делающие прелестные вещицы из природных камней, из-за чего падает спрос на человеческие изделия, это Вороны, угоняющие скот и женщин, разоряющие крестьянские хутора и нападающие на торговые караваны. Вот что такое нелюди для южан — это вороненок, рождающийся у невесть кем изнасилованной дочери, это сгоревший дом, это пернатый истерей, разоривший тебя ради минутной наживы, это уродливый вранг, отбивший у тебя клиентуру. Что такое нелюди для Юга? — Враги. Да, враги, но…. Всегда будут прекрасные бусы из малахита, прелесть которых не соизмерима с их ценой. Всегда будет пение истереев по ночам в соседней лавке, то самое пение, от которого соловьи собирают свои чемоданы и перебираются в другие края, ибо здесь их уже превзошли. Всегда будут проповедники,
А вот что такое Север и нелюди?.. Да, это нильфы, только нильфы и все. Это страшная страна на крайнем севере, где земля сошла с ума и вздыбилась непроходимыми горами. Это страшные существа, приходящие из заснеженной страны и убивающие всех. Ну и что? Вороны тоже убивают и грабят, но они не внушают никому такой ненависти и такого ужаса. Да, их боятся, но так же, как боятся и других разбойников — мало ли лихих людей в степи?
Собственно говоря, почему они так ненавидят? Да, здесь были кровопролитные, страшные войны — в далекой древности. У нас на юге таких войн не бывало, Вороны не до такой степени организованы. Но ведь это было — тысячелетия назад, еще до создания Птичьей обороны. После строительства Птичьих крепостей таких опустошительных войн здесь больше не было, нильфы могли прорвать оборону в одном месте, ну, в двух, но не больше. А последние шесть веков здесь царит мир, но древняя ненависть так же сильна, как в тот день, когда первый нильф прошел по перевалу и спустился в человеческие предгорья. Даже странно. Они здесь уж и не помнят даже, каковы нильфы на вид, но ненавидят — о, как они их ненавидят!
Госпожа Лайса почти не изменилась в лице, но вся дышала негодованием. Я чувствовала, что она готова кинуться в бой, если я решусь вдруг возражать. И я возразила бы, если б знала, что сказать. Но я просто не понимала ее слов, не могла их понять. Я промолчала. Взяла со стола тяжелый том и, положив себе на колени, раскрыла посередине.
Ветхие, с истрепанными краями, пожелтевшие страницы на ощупь были мягкими, как ткань, ломкости и твердости бумаги уже не сохранилось в них. Записи велись разными людьми; некогда, видимо, синие или черные чернила выцвели и стали ржаво-коричневыми.
"…Запись сделана со слов Марсии Гарасдон, помощницы Сильвии Эресунд. Записала я, Горда Эресунд, младшая сестра Зеленой властительницы.
Вчера, под вечер, из крепости Орла пришло в высшей степени печальное известие. Трудно сказать, почему нас не известили из Кукушкиной крепости, но гонец прибыл из крепости Орла. Он привез письмо, извещающее о смерти Иды Дарринг, престарелой Серой властительницы. Сие печальное событие произошло на прошлой неделе, в канун Празднеств Великой Зимней ночи. Госпожа Сильвия весьма расстроена этим событием, ибо находится в дальнем родстве с Даррингами. Но наша всеобщая печаль обусловлена и другим. Ида Дарринг, не смотря на свой преклонный возраст, была величайшей властительницей, и вся Птичья оборона с надеждой смотрела на первую из тайных крепостей, ожидая, что решающее действие в этой войне будет за Серой крепостью. Из века в век переходит это надежда на Серую крепость. Из века в век мы верим в Серых властительниц, в их мудрость и решительность перед лицом врага, но сейчас надежда сменяется беспокойством. Насколько была госпожа Ида сильна духом и мудра, настолько же ее дочери нерешительны и неопытны. Госпожа Сильвия считает, что таков закон природы, ибо у сильных родителей всегда бывают слабые духом дети. Как бы то ни было, дочери госпожи Иды, по мнению всех властительниц, не готовы к управлению крепостью в такой сложный для всего Севера период, однако ж старшая дочь по имени Лорель все-таки опытнее других. Девица уже не юна и показала себя хорошей врачевательницей, однако бездетна и замужем не была, что говорит вовсе не в ее пользу. Однако остальные дочери госпожи Иды и вовсе не годятся. Лисия — совсем еще юная девица, пятнадцати лет от роду, ни к какому ремеслу не приучена, делами крепости, как видно, не интересовалась, однако же способна к материнству и производству потомства, ибо имеет дочь, прижитую от стражника, мужчины благородного рода, кажется, младшего сына одного из наших князей (госпожа Марсия никого из князей по именам не помнит, ибо стара стала и слаба памятью — Г.Э.). Рона — девица весьма своенравная и годами не вышла, ибо десяти лет не достаточно, дабы встать во главе крепости. Если в мирное время такое и случалось, но в военное властительницы такого не допустят. Остальные девочки (еще их три) совсем еще малы годами. Девица же Лорель прожила уже двадцать восемь лет, отец ее давно уже умер, и после него госпожа Ида имела еще троих мужей. Госпожа Сильвия считает, что лучше бы крепость отдать Лисии, поскольку та может иметь детей и является женщиной, госпожа Сильвия, весьма опытная в делах родовспоможения, считает, что Лорель может оказаться непригодной к продолжению рода, однако лишь дети самой властительницы смогут впоследствии претендовать на крепость, и оттого, считает госпожа Сильвия, необходимо выбрать Лисию. Большинство же властительниц считает иначе. Хотя и они смущены тем обстоятельством, что старшая дочь госпожи Иды до сих пор не знала мужчину, это нехорошо, ибо она вполне привлекательна и давно могла бы завести если не семью, то по крайней мере нескольких поклонников и доказать свою способность к материнству…