Перепись
Шрифт:
— А вотъ, гд главное-то занятіе — тутъ и пишу: «сижу на ше у матери».
— Какъ это глупо! Но хорошо, я напишу, а вы ужъ потомъ и расхлебывайте, — сказала дочь.
— Нтъ, нтъ, ты пожалуйста… Я пошутила.
Дочь отбросила отъ себя листъ и слезливо заморгала глазами.
— Всегда съ попрекомъ… Безъ попрека ни на часъ, — сказала она и отвернулась.
IV
Купецъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ съ особенной важностью приступалъ къ составленію листа переписи. Былъ вечеръ, часъ
Въ гостиной комнат былъ раскрытъ карточный столъ и на немъ поставлена лампа. Тутъ же стояла чернильница и лежали письменныя принадлежности. За столомъ сидлъ самъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ въ халат, въ серебряныхъ очкахъ на носу, а по стнамъ на стульяхъ размстилась вся семья его. Семья была уже переписана. Оставалось внести только прислугу и приказчиковъ. Около Густомясова лежала цлая стопка паспортовъ, но по паспортамъ онъ не могъ внести въ графы вс свднія объ своихъ служащихъ, а потому и призывалъ ихъ для разспросовъ. Приказчики и мальчики давно уже толпились въ прихожей, въ смежной комнат и заглядывали оттуда въ гостиную черезъ полуотворенную дверь. Хозяинъ нсколько разъ кричалъ имъ:
— Отерли-ли ноги-то хорошенько? Кто не отеръ, сходи и оботри! Сейчасъ вызывать буду.
— Отерли, Иванъ Никитичъ, — слышался отвтъ.
— Ну, то-то. Спиридоновна! Иди сюда! Пришлите Спиридоновну!
Изъ дверей выпихнули маленькую, худенькую, сгорбленную и морщинистую старуху, въ байковомъ платк на голов и въ темномъ ситцевомъ плать. Войдя въ гостиную, она прежде всего начала креститься на образа, потомъ поклонилась на вс четыре стороны.
— Чего ты кланяешься-то? Здсь не церковь, — замтилъ ей Густомясовъ.
Вмсто отвта, она тяжело вздохнула и произнесла:
— О, Господи, прости мои прегршенія!
— Отерла-ли ноги-то? — опять спросилъ ее Густомясовъ.
— А я въ валенкахъ, батюшка благодтель. Валенки чистыя… Никуда не выходила.
— Ну, то-то, Спиридоновна, — началъ Густомясовъ. — Вотъ ты хоть и Спиридоновна, а по паспорту ты оказываешься вовсе не Спиридоновпа, а Кондратьевна.
— Спиридоновна я, батюшка, всегда была Спиридоновна, а это въ паспорт перепутано. Въ волости перепутали… Давно уже перепутали. А Кондратьева моя фамилія. Отецъ былъ Спиридонъ Кондратъевъ, а не Кондратій Спиридоновъ, — дала отвть старуха.
— Гмъ… Какъ-же мн тебя записать?
— Да ужъ пишите, благодтель, по настоящему. Я и въ поминанье покойника тятеньку записываю Спиридономъ, а не Кондратьемъ. Кондратій былъ ддушка, царство ему небесное.
— Боюсь, какъ-бы въ отвтъ не попасть. Въ документ иначе. Ну, пусть будетъ Спиридоновна! Имя-то врно-ли — Татьяна? Можетъ быть никогда Татьяной не была?
— Татьяна, Татьяна. Всегда Татьяной звали.
— «Кондратьева, Татьяна Спиридоновна»,
— Да какъ? Вамъ ужъ лучше знать, какъ…
— Родней ты мн не приходишься, жилицей тоже не состоишь.
— Благодтель вы мой, батюшка, Иванъ Никитичъ, за благодтеля я васъ считаю.
— Это я теб благодтель. Ну, а ты мн кто-же?
— Даете вы мн уголокъ, даете вы мн кусокъ — ну, я, и считаю васъ за благодтеля.
— Напишу — призрваемая изъ милости.
— Пишите, батюшка, благодтель, пишите.
— Сколько теб лтъ? Въ паспорт показано, что шестьдесятъ пять, только, я думаю, куда больше.
— Охъ, больше, благодтель! Куда больше. Я такъ полагаю, что ужъ семьдесятъ съ хвостикомъ.
— Но вдь не могу-же я писать, что семьдесятъ съ хвостикомъ! Надо писать опредленно.
— Пишите семьдесятъ пять.
— Но семидесяти пяти теб нтъ.
— Есть, есть, батюшка.
— Ну, семьдесятъ пять. Двица ты?
— Охъ!
Старуха вздыхаетъ и переминается.
— Въ паспорт сказано, что двица, — говоритъ Густомясовъ.
— О, Господи, прости мои великія прегршенія! Я вамъ вотъ что, Иванъ Никитичъ, я вамъ какъ на духу…
— Ну, да не надо, не надо… Молчи… Запишу, какъ въ паспорт. Ты гд родилась-то? Не упомнишь?
— Гд упомнить, батюшка! Вдь я тогда была махонькая, несмышленая. Надо полагать, что въ бан, по нашему деревенскому обычаю, и наврное.
— Да не про баню! Баню не нужно. А въ деревн или въ город?
— Въ деревн, въ деревн, благодетель. Костромскіе, кажется, родители-то были, а потомъ ужъ въ Псковъ въ мщане приписались. Или нтъ, не костромскіе… А какъ это?..
— Забыла?
— Запамятовала, благодтель батюшка.
— И узда какого не помнишь?
— Не помню, не помню. А губернія Калужская — вотъ какъ.
— Ну, запишемъ: Въ Калуг. Вроисповданіе? Вра какая?
— Вра? Охъ, была по стариковской вр. А теперь ваша.
— Стало быть православная. Читать не умешь?
— Цифирь. Только цифирь умю.
— Опять не знаю, какъ писать. Буквъ-то читать не умешь?
— Не умю, не умю.
— Ну, значитъ, напишемъ, что — нтъ. Занятіе, ремесло.
— Я, благодтель, золотошвейка была. И была какая золотошвейка! но вотъ глаза…
— Да вдь это была, а теперь ужъ нтъ.
— Только чулки, только чулки… Чулки могу… Самъ носишь мои чулки, Иванъ Никитичъ.
— Живетъ благотворительностью. Побочныя занятія: вяжетъ хозяевамъ носки. Ну, иди съ Богомъ, все.
Старуха опять начала крестится на образа. Опять поклонилась на вс четыре стороны и виновато отправилась въ прихожую.
— Максимъ Гавриловъ! — крикнулъ Густомясовъ.
— Здсь! — откликнулся изъ-за дверей голосъ.
Въ гостиной показался рыжебородый краснолицый приказчикъ, въ срой пиджачной пар и сапогахъ бутылками. Онъ отдалъ поклонъ хозяину, хозяйк, сидвшей у стны, пригладилъ себя ладонями по волосамъ и остановился передъ столомъ, крякнувъ въ руку.