Перепись

Лейкин Николай Александрович

Густомясовъ вскочилъ со стула.

— А гд у меня подтяжки? Вотъ я его подтяжками!.. — закричалъ онъ.

— Оставь, оставь… Онъ больше не будетъ. Ну, что ребенка… — вступилась за сына мать.

— Такъ поди и нарви ему уши…

Густомясовъ услся.

VI

— Позовите сюда кухарку! Софью кухарку позовите! — возглашаетъ Густомясовъ, вновь усаживаясь за столъ.

— Нельзя-ли безъ нея, Иванъ Никитичъ, обойтись? —

обращается къ Густомясову жена. — Она опару для аладьевъ заправляетъ къ завтрему.

— Какая тутъ опара, матушка, если у насъ сегодня первая всероссійская перепись. Позвать сюда Софью!

Два мальчугана срываются со стульевъ и бгутъ въ кухню звать кухарку. Черезъ минуту одинъ изъ нихъ возвращается и сообщаетъ:

— Сейчасъ придетъ. Только платокъ накинетъ. Она растрепанная.

Густомясовъ ждетъ и закуриваетъ папиросу. Черезъ пять минутъ является второй мальчуганъ.

— Папенька! Софья спрашиваетъ, можетъ-ли она босикомъ придти. Ей обуваться долго… — говоритъ онъ.

— Ахъ, Боже мой! Да пусть какъ есть идетъ. Только-бы скоре!

Мальчуганъ бжитъ съ ршеніемъ. Показывается Софья — женщина среднихъ лтъ, босая, но въ ситцевомъ платк на голов и байковомъ на плечахъ. Она кланяется хозяину и произноситъ:

— Мужъ былъ солдатъ и безъ всти пропавши, а теперь я ни вдова, ни замужняя.

Густомясовъ смотритъ на нее пристально и отвчаетъ:

— Такъ ужъ я тебя теперь не знаю, какъ и писать. Тутъ въ лист такой графы нтъ. Тутъ только сказано — женатъ, вдовъ, холостъ или разведенъ.

— Охъ, батюшка! Сама я мучаюсь такимъ манеромъ восемь лтъ изъ-за него, подлеца! Пропалъ и жен хоть-бы слово…

— Да можетъ быть умеръ ужъ давно.

— Охъ, нтъ, голубчикъ. Три года тому назадъ, на вешняго Николу приходилъ въ деревню, утащилъ у братьевъ новый полушубокъ и топоръ и убгъ. Охъ, грхи!

— Ну, тогда запишемъ, что замужняя, — сказалъ Густомясовъ.

— Замужняя, замужняя, въ церкви внчаны, — подтверждаетъ кухарка.

— Такъ Круглова, Софья Степанова?

Густмясовъ хочетъ писать, но кухарка его останавливаетъ.

— Я не Софья, Иванъ Никитичъ, а Соломонида.

— Какъ Соломонида? Годъ у насъ живешь, все была Софья, а тутъ Соломонида стала?

— И по сейчасъ вс Софьей зовутъ, а по паспорту я Соломонида.

— Да не можетъ быть!

Густомясовъ схватываетъ паспортъ и начинаетъ его разсматривать.

— Съ перваго мста я Софьей зовусь. Какъ изъ деревни пріхала, — Софья, а раньше была Соломонида, — стоитъ на своемъ кухарка.

— Да… Соломонида. Съ чего-жъ ты это имя-то перемнила?

— Не я, а барышни, у которыхъ я жила.

— Какъ барышни?

— Очень просто. Поступила я, какъ изъ деревни пріхала, къ двумъ барышнямъ въ горничныя. Дв

барышни были, съ мамашей жили. «Какъ имя?», спрашиваютъ. «Соломонида», говорю. «Охъ, какое, говоритъ, имя у тебя трудное! „Будь ты лучше Софья. Софья легче выговорить“. Ну, съ тхъ поръ Софьей и осталась.

— Смотри, нтъ-ли тутъ подвоху какого съ твоей стороны?

— Да какой-же можетъ быть подвохъ-то, господинъ хозяинъ? У насъ, вонъ, землякъ есть. Такъ тотъ въ кучерахъ на десяти мстахъ Иваномъ жилъ, а поступилъ къ генеральш, - приказали Терентьемъ быть. Лакею, вишь ты, трудно выкликать его у подъзда, потому что кучеровъ Ивановъ очень много.

— Ну, Соломонида, такъ Соломонида. Читать умешь?

— Только по вывскамъ, Иванъ Никитичъ, а такъ, по печатному, не умю.

— Стало быть, питейный домъ отъ портерной лавки всегда отличишь?

— Да что вы, Иванъ Никитичъ, я не пьющая.

— Ну, лучше ужъ я запишу, что ты читать не умешь.

— Воля ваша, хозяинъ.

— Годы въ паспорт поставлены правильно? Тутъ тридцать девять.

— Да кто-жъ ихъ знаетъ! Годы писарь пишетъ. Эта его дло. Написалъ, такъ значитъ, правильно. Больше ничего?

— Можешь уходить.

Кухарка кланяется и уходитъ.

— Софья! — кричитъ ей вслдъ хозяйка. — Въ опару-то не забудь изюму положить.

— Никифоръ Даниловъ теперь! — говоритъ Густомясовъ и кричитъ:- Никешка!

Входитъ лавочный мальчикъ въ пиджак съ хозяйскаго плеча, но съ обрзанными рукавами, и кланяется

— Никифоръ Даниловъ, — пишетъ Густомясовъ и спрашиваетъ:- Прозвище у тебя есть?

Мальчишка таращитъ глаза и не понимаетъ.

— Дразнятъ тебя какъ нибудь?

— Дразнятъ.

— Какъ?

— Мальчишки ерошкой дразнятъ, приказчики — ты, говорятъ, сопль.

— То-есть какъ это сбпль?

— А вотъ что я носомъ соплю.

— Ну, это не то. Гд обучался грамот?

— У Василь Ферыча.

— Кто это Василь Ферычъ?

— Учитель у насъ въ сел.

— Въ сельской школ учился, — говоритъ Густомяовъ, записывая. — А родился въ своей деревн?

— Нтъ, мамка сказывала, что я родился въ монастыр, - бойко отвчаетъ мальчикъ.

— Какъ въ монастыр, въ какомъ монастыр?

— А туда мамка на богомолье ходила. Она пошла въ монастырь Богу молиться, а я тамъ въ монастыр и родился.

— Да что ты врешь!

— Истинно, Иванъ Никитичъ… Меня въ деревн такъ и звали Монастырскій.

— Такъ вотъ оно прозвище-то у тебя какое! А ты говоришь про какого-то ерошку. Такъ мы и запишемъ: Никифоръ Даниловъ Монастырскій. Можешь уходить.

— Меня еще плаксой дразнили, господинъ хозяинъ, — заявляетъ мальчикъ.

— Ступай вонъ! Довольно.

— А то поросенокъ…