Перепись

Лейкин Николай Александрович

Начался опросъ.

V

Максимъ Гавриловъ Гавриловъ… крестьянинъ Любимовскаго узда, — началъ Иванъ Никитичъ Густомясовъ, обращаясь къ стоявшему передъ нимъ приказчику.

— Точно такъ-съ… Вашъ землякъ. Въ пятнадцати верстахъ отъ того мста, откуда вы сами изволите быть, — отвчалъ приказчикъ.

— Объ этомъ не пишется, стало быть и разговаривать нечего. Я уже шестнадцатый годъ, какъ состою въ петербургскомъ купечеств.

— Еще недавно ваша

кровная тетенька, старушка божья, прізжала и мн посылку привозила съ гостинцами изъ нашей деревни.

— Тетенька сама по себ, а я самъ по себ. О чемъ разговаривать! Дло идетъ о переписи, а ты пустопорожніе разговоры разсыпаешь.

— Виноватъ-съ…

— Ну, то-то. Тутъ вотъ въ граф пропечатано о прозвищ. Есть у тебя какое-нибудь прозвище? Смотри, не утаивай. За это въ отвтъ попадешь.

— Дразнятъ-съ… Это дйствительно… — нсколько сконфуженно произнесъ приказчикъ.

— А какъ?

— Да ужъ извстно, непріятнымъ манеромъ.

— Ну, ну…

— Слабость. Слабостью дразнятъ.

Хозяинъ улыбнулся.

— Что-же это обозначаетъ? — спросилъ онъ.

Приказчикъ сконфузился еще больше. Покосившись на сидвшее на стульяхъ въ этой-же комнат хозяйское семейство, онъ отвчалъ

— Совстно сказать-съ… Дамы… также и при дтяхъ.

— Гм… — хрюкнулъ хозяинъ. — Ну, хорошо… Потомъ мн объяснишь. А мы такъ и запишемъ, что Слабость. «Максимъ Гавриловъ Слабость», — прочиталъ онъ записанное. — Женатъ, кажется?

— Женатъ-то женатъ, Иванъ Никитичъ, но…

— Что, но? Въ паспорт сказало, что женатъ.

Приказчикъ махнулъ рукой.

— Лучше ужь ничего не пишите!

— Какъ-же такъ, чтобъ не писать? За это я въ отвтъ попаду. Вдь ты-же женатъ?

— Четвертый годъ жена по отдльному виду при доктор живетъ. Вдь изъ-за этого я и въ деревню не зжу. Трудно, Иванъ Никитичъ, съ бабой сообразить, коли самъ здсь, въ Петербургъ, а она тамъ, въ деревн. Ни ее поучить настоящимъ манеромъ, ни что… Просилъ ейнаго дядю… Да разв дядя что можетъ? Ну, и запустилъ. Вотъ уже четыре года скоро… Богъ съ ней! Бабенка молодая… Дтей нтъ.

— Однако, въ паспорт ты значишься и, женатымъ… — возразилъ Густомясовъ.

— Женатъ-съ, женатъ-съ… Настоящимъ манеромъ желать.

— И не разведенъ?

— Боже избави!

— Ну, такъ мы такъ и запишемъ, что женатъ. Уметъ-ли читать? Да… Гд учился? Въ сельскомъ училищ?

— Никакъ нтъ-съ. У пастуха.

— Какъ у пастуха?

— Такъ точно-съ… У пастуха. Лтомъ онъ у насъ былъ пастухъ, а по зимамъ грамот училъ. И отлично училъ, Иванъ Никитичъ. Въ мое время сельской школы у насъ не было, а училъ пастухъ, и вотъ я, слава Теб Господи, и читать, и писать — въ препорціи…

— Ну, иди съ Богомъ и присылай Ивана Антипова.

Максимъ Гавриловъ, поклонясь, удалился. Вошелъ Иванъ Антиповъ — черный, кудрявый, съ маленькой бородкой, въ франтовскихъ сапогахъ гармоніей, въ черномъ

пиджак нараспашку и въ черной атласной жилетк, «травками», поверхъ которой блла большая шейная часовая серебряная цпочка.

— Иванъ Антиповъ Антиповъ, — прочиталъ Густомясовъ. — Это у меня все ужъ записано. Записано, что ты холостъ…

— Какъ на духу долженъ я отвчать? — спросилъ приказчикъ, косясь на хозяйское семейство.

— Само собой, долженъ говорить правду.

— Въ такомъ случа, есть-съ…

— Что есть? Ты говори толкомъ! — крикнулъ на него Густомясовъ.

— Сударка есть, Иванъ Никитичъ, — потупясь далъ отвтъ приказчикъ.

— О, это вздоръ! Это не пишется.

— При младенц-съ. Теперича ужь мясодъ на исход, а посл Пасхи вамъ и Анн Семеновн, супруг вашей, хочу поклониться, чтобы благословили грхъ прикрыть.

— Не пишется, не пишется. Пока ты не повнчался, ты холостъ.

— Благодаримъ покорно, — поклонился приказчикъ. — А мы вдь располагали, что если такія строгости насчетъ этой переписки, что все безъ утайки… и такъ какъ даже старуха Спиридоновна…

— Ну, довольно. Тутъ вотъ о прозвищ… Нтъ-ли у тебя какого-либо прозвища?

— Есть. Безмнъ. Мы по деревн такъ вс Безмны и были, а вотъ какъ я похалъ въ Питеръ мальченкомъ, то въ волости мн въ паспорт…

— Иванъ Безмнъ! Иванъ Безмнъ! — забормоталъ маленькій сынишка Густомясова, сидвшій около матери, и засмялся.

— Смирно! — крикнулъ ему Густомясовъ и сказалъ приказчику:- Безмнъ… Странное прозвище.

— А это изъ-за того, что у насъ въ изб на всю деревню одинъ безмнъ былъ. Какъ что вшать — сейчасъ къ намъ за безмномъ. А потомъ мы и вышли Безмновы.

— Стало быть Безмновы, а не Безмны. Это дло другое, — сказалъ хозяинъ.

— Кто Безмнъ, кто Безмновъ. Пишите Безмновъ.

— Ну, ладно. Иванъ Антиповъ Безмновъ, — сказалъ хозяинъ. — Гд грамот обучался?

— У старухи-вковухи.

— У васъ старообрядческая молельная въ деревн, что-ли!

— Такъ точно-съ. Крылошанки и обучали. Отъ насъ школа-то далеко.

— Постой… Такъ ты, можетъ быть, по старой вр, а я тебя записалъ православнымъ.

— Нтъ-съ. Гд-же, въ солдатахъ побывавши, старую вру сохранить! Покойникъ тятенька — это дйствительно… и маменька тоже… а я церковный.

— Ну, то-то.

Въ это время въ прихожей, гд стояли другіе приказчики, послышался шумъ отъ нсколькихъ голосовъ, между которыми слышенъ былъ и голосъ хозяйскаго сынишки.

— Что тамъ? Смирно! — крикнулъ хозяинъ и отложилъ въ сторону перо.

Появился приказчикъ Максимъ Гавриловъ.

— Запретите, Иванъ Никитичъ, вашему Мишеньк дразниться. Пришелъ къ намъ и Слабостью меня дразнитъ, — говорилъ Максимъ Гавриловъ. — Слабость да Слабость. Я вамъ насчетъ этого прозвища, какъ на духу, а онъ при всхъ… «Эй, говоритъ, Слабость! Максимъ Слабость!»