Переправа
Шрифт:
— Позвольте, Борис Петрович, вы вообще против системы поощрений? — с недоумением спросил Муравьев.
— Нет, конечно. Но я за то, чтобы хорошая работа, выполнение солдатом своего долга было нормой, а не исключением.
— Точно! — воскликнул Черемшанов. — Извините, товарищ полковник. Я согласен с Малаховым. Этак мы скоро начнем награждать за то, что человек не опаздывает на работу.
Груздев выбрался из своего кресла, обошел стол и сел рядом с Малаховым, положив руку на спинку его стула.
— Борис Петрович, только не обижайся, ты любишь своих
Малахов пожал плечами. Если бы он находился у себя в институте среди коллег, то сказал бы, что вопрос поставлен некорректно. Он обязан, как командир, с равной долей заботы и справедливости относиться ко всем без исключения, но любить по обязанности нельзя.
— Нет, конечно. У меня во взводе не девушки, а вполне бородатые мужики. Скажу так: ко многим я отношусь с большим уважением.
Груздев убрал руку и, достав пачку сигарет, положил ее перед Малаховым на стол.
— Куришь?
— Спасибо, нет… Спорт, знаете ли…
— Вот и хорошо… Послушай, Борис, мы хотели отметить твоих солдат за, допустим, неординарные действия…
— Если бы пожары возникали ежедневно, то их тушение считалось бы ординарным делом, — сказал, посмеиваясь, Черемшанов.
— Подожди, Сергей Сергеевич, — нетерпеливо отмахнулся Груздев. — Ты, Борис, отказался считать действия солдат исключительными. Ладно. Допустим, мы с тобой согласились. На каких примерах тогда ты собираешься их воспитывать? Готовить к будущей жизни в нашем обществе? Ты, надеюсь, понимаешь, что задача армии на сегодняшний день не однозначна?
Малахов посмотрел в стол. В светлом полированном дереве отразилось его лицо с куском пластыря на лбу. «Философ с этикеткой, — подумал он невесело. — Ничего, сейчас тебе еще одну приклеят…» Некстати этот разговор, совсем некстати. Он еще и сам для себя не успел сформулировать многое. Так, общие мысли, родившиеся во многих спорах с Виталием. Вот кого бы сейчас сюда!
Малахов поднял голову и посмотрел на командира. На твердом скуластом лице Муравьева с темными подвижными бровями не было никаких эмоций. Он внимательно наблюдал за Малаховым и ждал. Вот разве что ожидание было в его глазах… Малахов снова заволновался.
— Я тоже не раз думал об этом. Вернее, мы с Виталием… Простите, со старшим лейтенантом Хуторчуком много на эти темы переговорили…
— Не волнуйся, Борис, мы тебя не торопим, — мягко сказал Груздев, — говори все, что думаешь.
— Вы не так меня поняли, — сказал Малахов и потер лоб. Ранка зудела, и ему все время хотелось снять наклейку. — Я волнуюсь по другому поводу. Видите ли, мы так много говорили об этом с Виталием, что мне сейчас трудно разделить свои и его мысли… Мне как раз думается, товарищ подполковник, что роль армии была, есть и будет однозначной. Не для будущей мирной трудовой жизни мы готовим солдат, а для того чтобы два года каждый был ежесекундно в высокой боевой готовности…
Малахов замолчал, смущенный своей категоричностью. Хоть он и увлекся, но подспудно все время помнил, с кем говорит.
— Интересно, — сказал Груздев, — разве армия не единое целое с нашим обществом?
— Армия —
— Малахов, в тебе погибает теоретик! — воскликнул Черемшанов, сам большой любитель философских споров. — Почему в гости не зовете? Теперь сам приду — не отвертитесь.
— Будем рады, товарищ майор, — сказал Малахов и посмотрел на погрустневшего Груздева. — Вы спросили, товарищ подполковник, люблю ли я своих солдат? Я ответил, что многих уважаю. Есть среди них и недостойные уважения, но все они для меня живые… Хотя я уверен, что командиру нельзя срастаться с солдатами… Получится папа и куча детей. Далеко не всякий отец сможет послать под танк своего сына с гранатой… Помните фильм «Горячий снег»? Поэтому я не думаю о их будущем, товарищ подполковник. Я хочу сегодня сделать их боеспособными, с осознанным чувством долга.
— Что в лоб, что по лбу, — сказал Черемшанов, — толковый солдат и на гражданке будет толковым.
— Лейтенант, вы из этих соображений тренируете своих понтонеров на Леопарде? — негромко спросил Муравьев.
Все это время он сидел молча, не меняя позы, и только по выражению глаз Малахов мог, хотя бы приблизительно, угадать реакцию командира.
Малахов поднялся.
— Так точно, товарищ полковник. Но это не моя идея, а старшего лейтенанта Хуторчука.
— Насколько я вас понял, обучение вождению — первый этап. Сформулируйте конечную задачу.
— За два года в пределах одной части можно подготовить специалистов широкого профиля… Чтобы в боевых условиях, даже с половинным составом подразделение могло выполнить свою задачу.
— Правильно мыслишь, Малахов, — сказал Черемшанов, — я тоже считаю, что узкая специализация для армии вредна.
— Ну что ж, Борис Петрович, мы с интересом выслушали вас, — Муравьев улыбнулся и встал. — Вопрос о поощрении солдат мы обсудим и известим вас о принятом решении. Благодарю вас, вы свободны.
Когда Малахов ушел, офицеры еще некоторое время сидели молча. Муравьев задумчиво чертил что-то на листе бумаги. Черемшанов смотрел в темное окно и улыбался, то ли своему отражению в стекле, то ли мыслям, а Груздев печально курил, держа в руке пепельницу.
— Что загрустили, Владимир Лукьянович? — спросил Муравьев.
— Жалко мальчишку…
— Какого мальчишку? Лейтенанта? Какой же он мальчишка?
— Толковый.
Морщась от дыма, Груздев затушил сигарету и поставил пепельницу подальше от себя.
— Потому и жалко, что толковый. Ведь готовый замполит! Я бы его в Академию подготовил… Так ведь не останется он в армии, уйдет. Вот беда…
Черемшанов встал.
— Опять засиделись до ночи… А толковые, Владимир Лукьянович, на гражданке тоже нужны. Там их, говорят, дефицит.