Персик
Шрифт:
— Смею сказать, правильно, что вы купили новую колыбель, старая совсем развалилась. Очень красивая кроватка.
Пич улыбнулась с облегчением. Возможно, она и Нанни смогут примириться друг с другом, но друзьями не станут никогда.
Пич не могла сама кормить ребенка, у нее не хватало молока. Нанни Лаунсетон забрала у нее ребенка и стала готовить бутылочки с хорошим детским питанием, и скоро малыш начал быстро подрастать, становиться пухленьким и все более похожим на человечка. Сидя в кресле у камина в детской, Пич кормила его из бутылочки и смотрела, как жадно он сосет, причмокивая.
— Жадный маленький поросенок, — радостно сказала она.
— А сейчас мистер
Пич скоро сдалась в борьбе за право купать его, тем более что купание всегда совпадало со временем, когда Гарри появлялся из кабинета что-нибудь выпить, а Нанни с гордым видом выносила ребенка после купания, одетого в простые, легкие в стирке кремовые рубашонки от Виелла, чтобы показать отцу.
— Гораздо более практичные вещи, — объяснила она свой отказ от прелестных голубых, желтых и белых распашонок с шелковыми ленточками, которые Леони прислала в подарок своему правнуку.
Пич казалось, что Гарри был вполне доволен своим сыном. Не волновался и не прыгал вокруг него, но тем не менее был доволен. Он ласково гладил волосики малыша и говорил о нем совершенно прозаические вещи, как то: «У него хорошая кость. Крепкая. Посмотри на его плечи — он будет участвовать в гребных гонках в Итоне». Или: «Парень пошел в Лаунсетонов, ошибиться невозможно, достаточно взглянуть на него». Пич ожидала поэтических описаний чувств Гарри, впервые ставшего отцом, но Гарри просто оценивал своего сына, как если бы покупал новую лошадь: развитая грудь, хорошая щетина за копытами, сильные задние ноги… Она испытывала в такие моменты жалость к своему ребенку.
Кроме того, Гарри ошибался. Ребенок пошел не в Лаунсетонов. Он был похож на своего деда. Жиля де Курмона.
Поскольку Нанни постоянно опекала ребенка, у Пич появилось свободное время, которым она не знала, как распорядиться. Она обошла свою большую спальню, которая до сих пор была такой же, как и при матери Гарри (до того, как умер его отец, а мать переехала в лондонскую квартиру), и в которой Гарри ничего не разрешил ей менять.
— Пока мать не уйдет, — театрально произнес он.
— Но она уже уехала, — возразила Пич.
— Не уедет, а уйдет! — повторил Гарри. — А сейчас ей приятно думать, что все тут по-прежнему, хотя она больше здесь и не живет.
Пич считала, что это не совсем честно, но она уважала его желания. Мысль о маленьком летнем домике в Лондоне, куда ранее не ступала нога ни одного из Лаунсетонов, все больше захватывала ее по мере того, как проходил месяц за месяцем, а Гарри становился все более и более занятым. Он постоянно стремился в Лондон, уезжая на поезде в десять пятнадцать, и почти всегда звонил оттуда сказать, что задерживается на совещании и остается ночевать в клубе. Пич два раза ездила с ним в Лондон, купила там много красивой английской одежды для сельских дам, которая на ней выглядела по-французски благодаря оживлявшим ярким шарфам, крупным украшениям — бижутерии и многочисленным золотым браслетам, звон которых так раздражал Гарри. Они обедали в Вильтоне, ходили вместе в театр, и Пич получила большое удовольствие от этих поездок. Пора уже им иметь собственное жилье в Лондоне, и тогда они с Гарри смогут чаще быть вместе, ведь Нанни все время с ребенком, и Пич незачем бесконечно торчать в Лаунсетоне.
В своем новеньком автомобиле марки «курмон» Пич объехала всех агентов по продаже недвижимости, врываясь в их тихие конторы со всей своей прежней живостью и самоуверенностью. Она осмотрела бесконечное множество особнячков, сопровождаемая очарованными ею молодыми агентами, пока не нашла именно то, что
Мелинда приехала в Лондон вместе с Пич, и вдвоем они обегали все магазины, накупив массу красивых вещей для небольшого белого домика около вымощенного брусчаткой постоялого двора. Его входная дверь была покрыта черной эмалевой краской, и Пич купила блестящий медный дверной молоточек в форме львиной головы. Она напомнила ей бабушкину статуэтку богини Сехмет.
Гарри никогда не спрашивал, чем она занималась, когда бывала в Лондоне. Он вообще перестал интересоваться всем, что касалось ее, даже мелочами — например, не замерзла ли она, не хочет ли немного вина за обедом. И, конечно же, не спрашивал о том, счастлива ли она. Но Пич знала, что в его голове зреет новый роман и его беспокоит задержка в сроках выхода последней книги. Именно этим она старалась объяснить то, что в мыслях Гарри не остается места для нее.
Когда дом был закончен, она решилась открыть свой секрет Гарри и сделать ему сюрприз. Он, как всегда, уехал в город, а она отправилась туда чуть позже, договорившись встретиться с ним в «Кларидже» без четверти семь.
Направляясь в магазин «Харродз», она оставила машину на подвернувшейся стоянке на Ханс-плейз и пошла пешком вдоль Фуд Холлз, купив по дороге копченую семгу, пирог с дичью и салат. Еще она купила хорошего французского сыра и сельдерей, который Гарри любил, и немного крупной клубники, привезенной из Флориды. Ее сладкий запах, смешиваясь с холодным воздухом апрельского утра, напоминал ей солнце и чистое небо.
Одетая в темно-зеленый свитер и юбку из шотландки, с плетеной корзинкой, перекинутой через руку, она наконец-то почувствовала, что живет в этом городе. Ее звали леди Лаунсетон, ей было двадцать три года, она была матерью трехмесячного сына, замужем за самым идеальным человеком в мире, которого она все так же безумно любила. И теперь, когда она так предусмотрительно купила для них собственный дом, их любовь вновь вспыхнет с былой страстью. Вдали от Лаунсетон-Холла и его традиций, душивших ее, она снова станет его прежней Пич — той, которой он когда-то звонил шесть раз в день, чтобы сказать, что любит ее, той, в которой он так нуждался, чтобы писать свои книги, той, которую он так страстно ласкал когда-то.
Пич полдня провела в своем новом доме, готовясь к интимному обеду на двоих. Она поставила стол перед камином и накрыла его длинной кружевной скатертью. Выставила новые итальянские тарелки и шведские хрустальные бокалы. В центре стола поставила маленькую корзиночку с искусно составленным букетиком цветов из «Констанс Спрай», а бутылку белого вина — «Шассань Монтраше» — выбранную с помощью любезного молодого человека, которого встретила в «Харродз», — в холодильник. Еще она купила большую бутылку кларета, поскольку его любил Гарри, и великолепную бутылку портвейна 1900 года в качестве подарка Гарри к новоселью.
Она приняла душ и потратила много времени, прихорашиваясь перед зеркалом, совсем как Лоис когда-то, а потом надела маленькое черное бархатное платье, которое обошлось ей на Бонд-стрит в целое состояние. Сделала высокую прическу из своих густых бронзовых волос, а в уши вдела бриллиантовые сережки, свадебный подарок Гарри. Закрепляя застежку фамильного жемчуга в три нитки, украшенную бриллиантами и сапфирами, она подумала, что немного переборщила со всеми этими украшениями, но была уверена, что Гарри понравится, что она их надела. Перед уходом она выложила черную кружевную ночную рубашку на кровать в их нарядной зеленой с белым спальне и положила около проигрывателя пластинку с прекрасной нежной музыкой Альбиони.