Персик
Шрифт:
Она бросила последний взгляд на Лаунсетон-Холл, перед тем как тронуться в путь. Он выглядел мирно и безмятежно под таким же мирным апрельским небом, только вдали были видны быстро приближающиеся облака. Все было таким же, как и много веков назад.
К своему удивлению, Пич получала удовольствие от путешествия. Ла-Манш был спокоен, как тихий пруд, и она гуляла по палубе парома с Вилом на руках, которого тепло укутала от ветра, дующего с моря. Пич улыбалась и показывала ему чаек, Дувр и удаляющийся берег Англии, как будто он мог понять, что она говорила. А кто знает? То, что он не умел разговаривать,
Пич быстро проехала через Кале и направилась в Париж. Она решила заночевать в Иль-Сен-Луи, а на следующий день сесть в поезд, идущий на юг. Как прекрасно вернуться во Францию, снова говорить по-французски, не стараться выглядеть по-английски, чтобы быть частью того мира, к которому принадлежал Гарри. Настроение Пич все более улучшалось по мере того, как она приближалась к Парижу, она произносила вслух по-французски дорожные указатели, чтобы просто слышать их названия, подпевала песням, которые передавало радио Парижа, останавливалась, чтобы купить хлеба и немного сыра, которые ела, пока кормила Вила из бутылочки. Пич была дома.
50
— Это нечестно, бабушка, — рыдала Пич. — Это просто нечестно со стороны Гарри — так поступить со мной. Я доверяла ему. Я любила его!
— Любила? — переспросила Леони.
Пич подняла заплаканное лицо и посмотрела на свою бабушку. Леони держала Вила у себя на коленях, а малыш играл ее великолепным жемчугом, пытаясь засунуть себе в рот, но вместо рта попадая себе в глаза.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Пич.
— Ты сказала «любила». Ты не любишь больше Гарри?
— Да… Нет… Ну, я не знаю. Я не знаю, что чувствую, только я несчастна.
— Конечно, тебе больно, — ответила Леони, забирая свой жемчуг из липких ручек ребенка и давая вместо них игрушку. — Ты ревнуешь, растеряна, чувствуешь себя обманутой, случайно узнав то, что все вокруг знали. Но спроси себя, Пич, не ведет ли себя Гарри сейчас так, как раньше, — до того, как женился на тебе? Не ты ли сама преследовала Гарри, когда он был женат на Августе, — так же, как эти женщины сейчас преследуют его, когда он женат на тебе?
Пич ошарашенно смотрела на бабушку. Она приехала сюда, чтобы ее пожалели, успокоили и отнеслись к ней как к больной, которой хочется ласки, пока она не почувствует себя достаточно окрепшей для дальнейшей жизни.
— Что ты такое говоришь, бабушка? — сбитая с толку, спросила она.
— Ты знаешь, что я никогда не одобряла твой побег с Гарри и не одобряла того, что ты вышла за него замуж. Он стал твоей навязчивой идеей с пятнадцатилетнего возраста, ты идеализировала его, а сейчас оказалось, что твой идол стоит на глиняных ногах. Но Гарри не изменился, он точно такой же, каким и был. Ты была настолько одержима созданным тобою образом, что не смогла разглядеть правду. А сейчас уже слишком поздно.
— Слишком поздно?
— Ты
— Он не сможет сделать этого. — Пич содрогнулась от ужаса. — Он не может забрать у меня Вила. Я его мать!
— А в английском суде Гарри заявит, что ты слишком молода, неопытна, притом иностранка и что ты — безответственная мать. Он скажет, что ребенку будет лучше, если он станет воспитываться в Лаунсетон-Холле в своей семье, и что он может обеспечить ребенку солидную материальную базу. И все это так, Пич, он может доказать, что ты была слишком молода для замужества. Если бы не было ребенка, я бы посоветовала тебе развестись с Гарри. Но сейчас… — вздохнула она, — Пич, дорогая, ты до сих пор витаешь в облаках и романтических мечтах. Сейчас ты должна взять себя в руки и пытаться спасти ваш брак ради ребенка.
— Все, что ты говоришь, — правда, — грустно призналась Пич, — Гарри был моим идолом. И я действительно вела себя скверно и эгоистично. Мне не было дела до чувств Августы, когда я встречалась с Гарри, — я думала, кроме нас, это никого не касается, что в мире существуем только он и я.
— А сейчас вас трое. — Леони протянула Вила Пич, и малыш засмеялся, радостно брыкая ножками. — Серьезно подумай, что ты будешь делать, Пич, — предупредила она, — потому что нет ничего более грустного на свете, чем не иметь возможности быть рядом со своим ребенком. Я-то знаю. Так случилось со мной.
Пич прижала ребенка к себе, словно испугавшись, что он растает в облачке дыма. Она знала, что Эмилия, ее мать, воспитывалась Эдуардом д’Оревиллем в Бразилии, но никогда точно не знала почему, хотя и подозревала, что в этой истории был замешан ее дед. Жиль де Курмон.
— Но это — другая история, — резко оборвала свои воспоминания Леони. — Сейчас мы должны подумать о Виле и его будущем. И о твоем счастье, Пич.
— Я не позволю ему забрать Вила, — гневно вскричала она, — и я никогда не вернусь к Гарри. Никогда! Никогда!
— Пич, — вздохнула Леони, — когда ты, наконец, повзрослеешь?
Гарри и Нанни Лаунсетон приехали на следующей неделе.
— Мне очень жаль, Пич, — сказал Гарри, глядя на нее своими светло-зелеными глазами. — Я не хотел причинить тебе боль.
— А как же Августа?! — закричала Пич, не в силах сдержать боль в голосе.
Гарри вздохнул.
— Августа и я всегда были друзьями. Мы должны были встретиться, чтобы обговорить кое-какие финансовые дела. Пообедали в «Рице». Обед занял больше времени, чем я предполагал. Это совсем не то, о чем ты подумала.
Пич недоверчиво смотрела на него. Она знала, что Гарри составил финансовый договор с Августой при разводе, и, возможно, им и надо было что-то обсудить. Но могла ли она ему сейчас верить?
— Послушай, — предложил Гарри, — давай отошлем Нанни обратно в Лондон вместе с ребенком, а ты и я устроим каникулы. Только ты и я. Я отвезу тебя на какой-нибудь тропический остров, украшу тебя там гирляндами из гибискуса, и мы начнем все сначала. Или можем отправиться в Венецию, остановимся в прекрасном старинном палаццо и притворимся, что ты — принцесса времен Ренессанса. Выбирай сама.