Перстень Иуды
Шрифт:
Подумав, майор добавил:
– А вот отбить их атаку по всему фронту будет, как вы понимаете, практически невозможно…
Вернувшись в роту, Латышев собрал взводных, руководителя солдатского комитета и сообщил о предстоящей на рассвете атаке.
– Не-е-е, – осклабился товарищ Хрущ. – Нам наступление ни к чему. Немец нас не тревожит, чего его дразнить?! Куда это нам идти в наступление? С какими силами?!
Латышеву стоило больших усилий, сдерживая себя, начать убеждать товарища, что это
В пять утра рота заняла исходную позицию. В окопах царило особое нервное напряжение. Солдаты жадно смолили самокрутки, привычно пряча огоньки в кулак, трехгранные штыки были примкнуты к винтовкам и зловеще поблескивали. Латышеву показалось, что люди готовы совершить решительный смертельный бросок. Держа револьвер в руке, он всматривался в серую тьму, отделявшую его от окопов противника. Правда, в атаке это слабое оружие. Тут решающую роль играют орудия, пулеметы, на худой конец – винтовки и штыки. А самое главное, конечно – боевой дух солдат. Командирский наган пригодится, чтобы подстегнуть отстающего, поднять залегшего, расстрелять паникера, в упор бить врага в траншейной рукопашной, или самому застрелиться, коль атака провалится… Но Латышев о плохом не думал, совсем наоборот:
«А что, если с Божьей помощью добежим до немецких окопов, выбьем фрицев и закрепимся на новом рубеже, может, и в самом деле люди почувствуют былую уверенность в своих силах?!»
Его мысленные рассуждения прервала ракета, с шипеньем взметнувшаяся в серое небо.
– За мно-о-ой! – закричал Латышев, карабкаясь на бруствер. – Впере-е-д! Ура-а-а!..
Он бросился вперед, к вражеским окопам, с облегчением заметил проделанный саперами проход в колючей проволоке, проскочил его, выскочил на нейтральную полосу и вновь заорал во все горло: ура-а-а! Только теперь он насторожился: никто не поддержал его яростное «ура»! Зато он расслышал одинокий крик:
– Господин капитан, подождите! Юрий Митрофанович, стойте! Остановитесь же, ради Бога!..
Он обернулся. Солдатских шеренг за спиной не оказалось, сзади к нему бежал недавно назначенный в роту прапорщик Сабельников. Один.
– Господин капитан, – захрипел он. – Рота не поднялась. Они не хотят. Я пробовал… Вам надо вернуться… Вы один не можете атаковать…
Немецкие позиции ожили. В небо взвились несколько ракет, защелкали одиночные выстрелы. Правее пошла в атаку рота Стаценко. Было видно, как редкие серые шеренги бежали, выставив винтовки и стреляя на ходу. Навстречу им ударили пулеметы. Вторая рота вступила в бой.
«А мои не встали! – в отчаянии думал Латышев. – Я не смог поднять людей! В меня не верят! Я более не командир!»
Отчаяние и тоска охватили его. Не пригибаясь, будто и не свистели кругом вражеские пули, он шел назад к окопам роты, опустив ствол бесполезного сейчас револьвера.
Еще через
Тупое равнодушие охватило капитана Латышева. Он вдруг понял, что годы, проведенные в училище, честолюбивые планы на карьеру, присяга на верность царю и отечеству, трехлетнее прозябание в окопах этой непонятной, но жестокой войны – все оказалось пустым и каким-то театральным. А вот нынче, когда он должен был в очередной раз доказать всем и самому себе, что готов выполнить любой приказ… Он оказался несостоятельным. Как импотент в первую брачную ночь! И не важно, кто виноват в действительности. Главное, что он не выполнил приказ командования, главное, что солдаты за ним не пошли, главное, что он побежал вперед один, а потом так же один вынужден был вернуться в свой окоп! Какой позор! И это уже второй раз!
Капитан посмотрел в низкое серое небо, взвел курок нагана. С треском повернулся барабан, услужливо готовя коническую пулю с обрубленным кончиком. Срез ствола холодно ткнулся в горячий потный висок. Чья-то грубая, сильная рука схватила его за запястье, резко дернула вверх, грохнул выстрел, и пламя обожгло волосы на виске. Латышев отчаянно сопротивлялся, но ничего не получалось. Наконец, он понял, что его держит не один человек.
– Вы чо, вашбродие?! Эдак шутить нельзя! – кричал ему кто-то в самое ухо. – Это грех! Большой грех!..
Он услышал то ли стон отчаяния, то ли крик, то ли какое-то рычание. А несколько мгновений спустя понял, что эти нечленораздельные звуки рвутся из его перекошенного рта. Потом наступила тьма.
…Откуда-то надвинулось круглое лицо прапорщика Сабельникова. Видя, что капитан пришел в себя, он искренне, по-детски улыбнулся и заговорил:
– Как вы? Хотите водки, господин капитан? Я сам не пью, но у меня есть! Правда есть. Будете?
Сабельников полез рукой за отворот шинели и извлек плоскую фляжку.
– Будете?
– Буду, – ответил Латышев и протянул руку.
Водка обжигала гортань, но не пьянила.
– Вторая рота тоже повернула, – рассказывал прапорщик. – Даже не добралась до немецкого ограждения и вернулась. А половина личного состава осталась там, на нейтралке. Наши очень довольны, что не пошли…
К обеду он уже немного пришел в себя и сумрачно бродил по расположению роты, ловя на себе любопытные взгляды солдат. Похоже, они не понимали, с чего вдруг командир хотел застрелиться… Сабельников вернул ему наган.
«Второй раз! – подумал Латышев. – Чего стоит командир, если у него то отбирают личное оружие, то возвращают?»
А вскоре прибежал посыльный с приказом: «Командиру роты срочно явиться к начальнику штаба!»
Латышев передал командование своему заместителю и направился за два километра в штаб.
– Вашбродие, – услышал он за спиной и обернулся. Его догоняли три солдата.
– Их благородие поручик Зимин велели сопровождать вас.
– Сопровождайте, – пожал плечами капитан. А сам подумал: «Может, не сопровождают, а конвоируют? Похоже, дело пахнет трибуналом…»