Перстень Иуды
Шрифт:
Обуреваемый тяжелыми мыслями, он шел навстречу холодному ветру и ожидающей впереди неизвестности.
А через несколько минут услышал:
– Вашбродие, гляньте, фриц летит!
И его беспросветная жизнь резко изменилась.
Они шли еще минут сорок. Холодный пронзительный ветер насквозь продувал шинели, но Латышев не мерз и чувствовал себя вполне комфортно. Усталость прошла, улучшилось настроение, тягостные мысли отступили на второй план. Появилась уверенность, что бояться ему нечего: все будет хорошо.
Штаб располагался на холме, в бывшей барской усадьбе.
«На передок сучьих детей! – зло подумал Латышев. – Там бы вам пулять быстро расхотелось!»
Господский дом сохранился довольно хорошо, вокруг прочесывали местность усиленные патрули, у входа стояли две лакированные коляски, запряженные породистыми вороными и дежурили парные посты. Рожи часовых были сплошь незнакомыми. Очевидно, прибыло какое-то начальство со своей охраной.
Когда они подошли к зданию, двойная, украшенная резьбой дверь резко распахнулась, и два мордоворота из комендантского взвода выволокли на крыльцо бледного, как поклеванные пулями алебастровые статуи, командира второй роты поручика Стаценко. Он был без фуражки, с расстегнутым воротом, бесцветные губы тряслись.
– Позвольте, как же так… За что? – бормотал он. И вдруг отчаянно закричал:
– Пустите! Это самосуд!
Следом за ним, с видом наместника Бога на земле, шел товарищХрущ, который после этих слов сильно толкнул поручика в спину.
– За невыполнение боевого приказа! За срыв атаки! Солдатский комитет армии – все равно что трибунал! Мы наведем здесь революционную законность!
Увидев Латышева, товарищХрущ оборвал фразу и зловеще улыбнулся.
– А, второго привели! Заводите голубчика!
Его взгляд скользнул по правому боку латышевской шинели.
– Почему арестованный с оружием?! Забрать немедленно!
Выросший будто из-под земли верзила схватил Латышева за руку и вырвал из кобуры наган.
– Это еще по какому праву? Кто тут арестованный? – возмутился капитан и попытался вырваться, но Хрущ железной хваткой вцепился в другую руку.
– Сейчас узнаешь, голубчик! – многозначительно пообещал товарищ. – Пошел!
Капитан оглянулся на своих солдат. Неужели они все в сговоре?
Иващенко, Сидоров и Федоров растерянно переминались с ноги на ногу. Они даже сняли винтовки, но напор товарищаХруща явно сбил их с толку. Время смутное, власть на переломе, непонятно, кому подчиняться: командирам или товарищам.
– А вы что толчетесь, как неподкованные блохи? – прикрикнул на них Хрущ. – А ну, живо в расположение части!
– Извиняйте, вашбродь, – развел руками Иващенко, обращаясь к своему командиру. – Мы люди маленькие. Нам что говорят, то и делаем…
Солдаты закинули винтовки за спины, развернулись и двинулись в обратную дорогу. Латышеву остро захотелось с ними – в родную роту,
В отделанной дубовыми панелями зале ярко горел камин, пахло горелым, в разбитое окно дуло холодом. Судя по наполовину опустошенным книжным полкам, в лучшие времена тут была библиотека, а сейчас книги использовались для растопки. За большим овальным столом, не сняв шинелей, сидели человек двенадцать – несколько офицеров среднего уровня, а в основном – товарищииз солдатского комитета, которые и задавали здесь тон. Ни начальника штаба, ни кого-то из командования полка в зале не было, что само по себе являлось крайне странным.
– Второго доставили, товарищ комиссар, – с радостным возбуждением сообщил товарищХрущ.
Сидящий во главе стола, на самом закруглении, высокий костистый мужчина с темным лицом едва заметно кивнул. Он был в неподходящей к пехотной форме казачьей папахе, с красной лентой наискосок и тем сразу выделялся среди окружающих. Из-под папахи шел под подбородок несвежий бинт, топорщащийся сбоку ватой – очевидно, у комиссара болело ухо. Рядом с ним, по правую руку, развалился на стуле круглолицый малый, с невыразительным лицом, похожим на плохо вылепленный пельмень. Перед ним на столе лежал, масляно поблескивая воронением, новенький маузер – оружие редкое и завидное – такой был только у командира полка Безбородько. По левую руку от комиссара, наклонившись вперед и прожигая Латышева ненавидящим взглядом, сидел совсем молодой парнишка с растрепанными волосами. Он крутил в руке никелированный браунинг, точно такой, как у начальника штаба Игрищева.
– Это Латышев, контра, не повел солдат в атаку! – злорадно продолжал Хрущ. – Старых порядков придерживается, сволочь, за звания офицерские держится, белой костью себя считает…
– Вот к весне от него белые кости и останутся! – с натужной веселостью заметил молодой, продолжая играть пистолетом.
– Что ты за чушь несешь?! – возмутился Латышев, повернувшись к Хрущу. – Кто не повел солдат?! Я первым из окопа поднялся, в проход заграждений на нейтральную полосу выбежал! А ты был против атаки, ты и подговорил ребят остаться в окопах! Это и Сабельников подтвердит, да кто угодно…
Темное лицо комиссара потемнело еще больше.
– Как так, Петр Иванович? – строго обратился он к Хрущу. – И вправду свидетели есть?
– Брешет, волчье вымя! – зло мотнул головой тот. И вызверился на капитана:
– Ты что меня перед товарищами из Комитета армии дискредитируешь?
– На все есть свидетели! – не останавливался Латышев. – И на то, что Хрущ ни в одну атаку не ходил, ни одного немца не убил, только языком болтает… А мы с ребятами давеча немецкий аэроплан сбили! У меня вон, целых три свидетеля! Да сам аэроплан лежит за лесополосой.