Первое имя
Шрифт:
— Для роста, конечно, простор есть. Взять хотя бы такое обстоятельство… — начал Григорий Васильевич.
И все затихли, слушая лучшего машиниста Горы Железной, а Пестов не торопясь продолжал:
— Совмещением операций мой ученик овладевает. Если еще постарается, так машина у него станет песни петь. Но ведь совмещение операций — это еще не все… Ну, зачем ты. Стела, так далеко машину от груди забоя держишь, зачем так далеко рукоять выставил? Твой груз лежит в забое. А разве ты обыкновенный груз, например чемодан, вытянутой рукой поднимаешь? Нет, ты к нему поближе подойдешь,
— Правда ведь! — нахмурившись, взглянул на экскаватор Степан. — Не люблю по забою ездить, остерегаюсь…
— Это, положим, нам всем заметка, — признал Фелистеев. — Иной раз сиднем-сидим, передвижку машины до последней крайности откладываем, пока забой от нас совсем не уйдет.
— Попробуй, Степа, на короткой рукояти работать. Ты на грудь забоя, на гору наступай, ближе подходи. Ну, однако, не азартничай, с умом это делай, чтобы гора не огрызнулась, машину не ударила. Скажи Саше, чтобы по секундомеру посмотрел, как работа на короткой рукояти пойдет. Черпанье ускорится, и электроэнергии меньше потратишь.
Тут Григорий Васильевич увидел Паню и притворился, что рассердился:
— Воспользовался случаем, прибежал на траншею! Почему меня в горном цехе не подождал? — Он взял папку с таблицей, спрятал колдунчик в карман и приказал: — Домой ступай, не задерживайся. Скоро темнеть начнет… А за таблицу спасибо!
— Боевого ты себе личного секретаря завел, дядя Гриша, — сказал Красулин.
— Ну как же, помощник растет… — ответил Пестов.
Машинисты пожелали Полукрюкову удачной вахты, простились с ним и от борта траншеи направились к цеховой конторе.
— Панёк! — позвал Степан, наклонился к нему и, улыбнувшись, спросил: — Знаешь, какая у меня к тебе просьба?
— Знаю, наверно, — ответно улыбнулся Паня. — Нижайший передать?
— Догадлив! — похвалил Степан. — Вот именно: нижайший… А с Федунькой дружишь? Не деретесь теперь?
— С ним подерешься, как же… С ним весь класс дружит. Сейчас я к нему пойду.
— Беги, будь здоров!
Пробираясь между известковыми буграми Крутого холма, Паня услышал тихое:
— Пань, Пань, Пань! — будто синичка прозвенела.
Он оглянулся — никого. Двинулся дальше, но снова услышал: «Пань, Пань, Пань!» Быстро обернулся и увидел что-то красное, нырнувшее за бугор.
— Женька, вылазь, я твой красный берет засёк! — крикнул Паня. — Чур, больше не прятаться!
Из-за бугра появилась смеющаяся Женя.
— Ты зачем на рудник пришла? — спросил Паня. — Смотри, нагорит тебе от старших за то, что ты в гору суешься.
— И пускай!.. Надо же мне посмотреть, как Степуша работает. Я каждый раз сюда бегаю, потому что я хорошо знаю дорогу… Пань, Пань, Пань, кто скорее!
И она побежала через пустырь, такая быстрая, такая легкая, что Паня сразу отстал и вскоре потерял ее из виду.
В старом доме
Почти каждый день Паня бывал у Феди, а Федя у Пани по самым различным поводам, но прежде всего потому, что их дружба становилась все крепче. Да и не могло быть иначе, так как мальчиков связала общая забота
Сегодня у Феди должны были собраться ребята из первого звена, задумавшие выпускать устный журнал «Пионерская дружба». Мысль о выпуске такого журнала подал Федя, а Паня ее бурно поддержал и поэтому очень спешил, чтобы не опоздать на заседание редколлегии.
— Ой, как ты долго-долго к нам шел! А я уже давно дома, — сказала Женя, опустошавшая разбитую под самыми окнами лакомую грядку, то-есть грядку, засаженную репой и морковью. — Хочешь репку?
— Получай! — Паня сунул ей в руку небольшой хрусталик и, ловко снимая зубами толстую кожуру репки, поднялся на крыльцо.
Он любил этот старый дом с высокими завалинками и небольшими окнами — дом, сложенный из толстых кедровых бревен, крытый тесом, тут и там тронутый бархатным ярко-зеленым мохом. Полукрюковы сняли его у одного железнодорожника, и Пане было жаль, что они бросят это жилье, когда построятся на Касатке. В старом доме ему нравилось все, даже крыльцо из громадных растрескавшихся плах… Вот сени. В них пахнет сушеными грибами и, конечно, мятой. Вот передняя, сплошь устланная домотканными половиками. Вот низковатая, но просторная горница, где все так уютно: на подоконниках цветы, на столах, на этажерках и на трюмо салфеточки и кружевные дорожки, а на стенах и на комоде великое множество фотокарточек в рамках из фанеры, из стекла, из пластмассы…
В горнице-столовой происходит жаркое сражение и стучат мечи. Само собой разумеется, что мечи деревянные — и вовсе даже не мечи, а палки. Ребята, начитавшись о Спартаке, вообразили себя гладиаторами, слышатся их воинственные клики и высокопарные угрозы… Вася Марков повержен наземь. Паня выхватывает меч из его рук и грозно мстит его победителю, Толе Самохину. Уже Толя загнан в угол между комодом и диваном, но на помощь брату спешит Коля. «Ты погиб, о бледнолицый!» — кричит он Пане, но Паню благородно, как мушкетер, защищает своей шпагой Федя… Страсти всех бойцов невероятно разгорелись, и Егорша, подпрыгивая, как резиновый, стал боксировать с Васей, потому что палок для них не хватило.
— А Вадьки нет? — спросил Паня, когда битва в основном была закончена.
— Не пришел. — Федя пригладил перед зеркалом растрепавшиеся волосы и поскучнел. — Гена тоже отказался. Я звонил ему, а он говорит, что занят… Все вечера занят с тех пор, как мы с тобой подружились.
— Понятно…
— Это вам на Горе Железной понятно, а я этого не признаю. — Федя рознял увлекшихся гладиаторов-боксеров и объявил заседание редколлегии открытым.
Еще не отдышавшись после битвы, мальчики сели за стол и стали хрустеть репками, которыми их щедро оделила Женя. Главный редактор, Федя, повел заседание как надо. Прежде всего он выяснил содержимое редакционного портфеля. Ну, надо признаться, что особых богатств в этом портфеле обнаружено не было, но ведь главное — начать дело.