Первомайка
Шрифт:
Зато ночью на наши позиции ветром принесло несколько десятков парашютов от осветительных мин. Солдаты и офицеры с удовольствием брали их себе на память.
Солдаты, уходившие на дембель, писали на белой ткани маленьких парашютов адреса друг другу, и иметь хоть и небольшой, но парашют было достойно уважения среди старых солдат. Взял один такой символ парашютных прыжков и я.
Этой ночью над селом стали подолгу висеть осветительные гирлянды, сбрасываемые нашими самолетами. Ночью где-то на большой высоте пролетит
Ночным биноклем в это время пользоваться нельзя, так как при такой освещенности срабатывает защитное устройство в окуляре, и зеленоватый экран начинает моргать и затухать. Какой-то боец все-таки включал «ночник» при горящих гирляндах и окончательно вывел из строя один из двух ночных биноклей. Приходилось теперь выдавать дозорным на дежурство ночной прицел от снайперской винтовки.
Ближе к полудню к нашему костру подошел майор из штаба 8-го батальона, которого я видел в той самой канаве у села во время вчерашнего штурма. Я тогда еще с явным неудовольствием подумал про его желание повоевать, но сейчас не преминул пригласить его погреться на нашей дневке:
— Марат, идем погреемся у огня и чайком побалуемся!
Он не стал отказываться и подсел к нам:
— У вас тут дворец по сравнению с нашими дневками.
— Да знаем мы ваши дневки — еле горит костерчик в чистом поле, а вокруг толпа народу жмется. Уже четвертый день здесь находитесь, могли бы что-нибудь приличное оборудовать, — проворчал Стас. — Мы только первую ночь так провели, а потом обустроились.
— Ну да, разве после вас что-нибудь останется из подручных материалов.
Разобрали домик лесника: одни стены только стоят, — отшутился майор.
— Там еще крыша, потолок, пол и двери остались, — уточнил мой сержантконтрактник. — На ваш батальон хватит…
Тем временем закипел чай, и мы разлили горячую и пахучую жидкость по имеющимся банкам и кружкам. Захрустели вприкуску сахар и ржаные сухари. Сразу стало тепло, и по телу разлилась приятная усталость. Пока пили чай, немного поболтали «за жисть».
Проходившие мимо нас трое бойцов из ростовских групп с нескрываемой завистью посмотрели на наши блага цивилизации. Одного из них окликнул штабной майор:
— Ну что, Еременко, будем здесь песни петь?
— Гитары нету, товарищ майор, — нехотя сказал разведчик и ускорил шаг.
Я знал этого сержанта, который был каптерщиком в моей бывшей первой роте. Я допил свой чай и спросил майора:
— А что такое?
— Там в казарме мой кабинетик по соседству с их каптеркой. А стенка фанерная, и они меня уже вконец достали своими песнями. Соберутся вдвоем и пробуют
Как будто готовятся к конкурсу солдатской песни.
— Про комбата и солдата? — засмеялся я.
— А ты уже слыхал? Ах да, ты ведь в первой роте был, — тоже улыбнулся майор.
А у них только одна рифма получается, и вот мучают эту гитару одним и тем же…
«Привет, комбат. Я — молодой солдат».
— Это они про свою духанку поют, — сказал я. — Я это уже давно слыхал.
Майор закивал головой:
— Ну а теперь они ведь дембелями стали и поют уже по другому.
«Прощай, комбат. Теперь я больше не солдат».
— Это как в «Двенадцати стульях», где один поэт все время писал стихи про Гаврилу, — со смехом вставил Винокуров. — Там Гаврилиада была, а здесь… Даже и придумать ничего нельзя…
— А что, кроме этих двух строчек, у них больше ничего не получается? спросил Стас.
— У них не получается. Зато у меня через неделю появилось желание им помочь, и я подсказываю другие куплеты.
«Привет, комбат. Я — старый опытный солдат. Хочу пойти в большой наряд. И отстоять три дня подряд».
— Товарищ майор, а их в наряды кто ставит? — смеясь, спрашивает Бычков. Не вы случайно?
— Ну а кто же еще, — довольно говорит майор. — Это с офицерами сложновато, а их, сержантов, распределяю на раз-два. Вот они попритихли немного, а потом опять затянули свои дембельские страдания. А у меня ведь жилья пока нет, и приходится и работать, и жить в своем кабинетике. Мне это надоело, и на следующий день я их ставлю в сержантский наряд на дальнее КПП, где в чистом поле стоит одинокий вагончик-кунг, и печка на ладан дышит.
— Знаю-знаю… Там ветер со всех щелей дует, и холод собачий. Здесь и то теплее, — вспомнил свою молодость Бычков.
— Вот-вот. Певцы после смены целые сутки отогревались и на меня волками косились. Я им в шутку предложил срифмовать такие слова, как медсанбат и дисбат, так они сначала посмеялись, потом помолчали и пообещали по вечерам не петь.
Такая благодать настала…
— Это они пока еще на боевых не были. А теперь, после Первомайского, у них столько материала для песен, что они не удержатся и будут дальше репетировать свои песнопения, — пошутил я, взяв бинокль и собираясь взобраться на вал. — Будут петь такие куплеты:
«Кричит израненный солдат: В бою я спас тебя, комбат. Не надо мне других наград.
Отправь меня домой назад…» — Товарищ старшлейтенант, они будут петь покруче, — подал голос дозорный с вала, предвкушающий внеплановую замену на фишке:
«Прощай, солдат. Сказал комбат. Поцеловал холодный лоб. И родокам отправил гроб».
— Вот я тебя сейчас отправлю одного за дровами в лес или за водой на речку, — беззлобно проворчал я, карабкаясь по скользкому склону. — Ты куда-то собрался?