Первомайка

Зарипов Альберт Маратович

Правильно, что никуда. Ну-ка прикрывай командира группы, пока он осматривает поле грандиознейшей битвы.

— Вот это находка. И в нашей группе нашелся поэт-песенник. Прямо самородок какой-то, — сказал, вставая, Стас. — Теперь и у нас покоя не будет…

— Да ладно. Пусть тренируются, — махнул рукой майор. — Не зарывать же талант в землю. Выделим им днем какое-то время, и пускай наяривают про своего комбата-солдата.

Может, чего и получится. Вот только как сам командир батальона отреагирует на эти частушки?

Я уже занял наблюдательный пост и стал осторожно осматривать местность в десятикратную оптику, стараясь не обращать внимания на шум и смех за спиной…

Откуда-то

издалека опять начала работать наша агитационная установка. В ее бормотанье было довольно тяжело разобрать какие-либо слова, но, скорее всего, наши агитаторы опять предлагали Радуеву сдаться и обещали боевикам гуманное отношение при сдаче в плен. Село на эти посулы ничем не отвечало, и только редкие автоматные очереди боевиков изредка заглушали еле слышную речь диктора.

У боевиков после штурма радостное предвкушение скорого возвращения домой сменилось лишь озлобленностью и ненавистью к России. До границы с Чечней оставалось каких-то полтора километра, но стало очевидно, что федеральная власть не даст боевикам просто уйти из села. Во время вчерашнего штурма погибло более тридцати боевиков, и теперь их свежие могилы маленькими земляными холмиками чернели среди засыпанных снегом погребений сельского кладбища. Ночью заложники вырыли для них отдельные могилы, и если будет новый штурм Первомайского, то потери боевиков увеличатся. Уже к вечеру радуевцы восстановили поврежденные укрепления и вновь были готовы сражаться до последнего.

Наши группы тоже готовились к новому штурму. Солдаты, насколько позволяла обстановка, отсыпались и отъедались, набираясь сил, чистили оружие и готовили боеприпасы. Вечером, направляясь на минирование местности, мы взяли с собой только две гранаты Ф-1. Быстро установили их на прежнем месте и отправились обратно.

В эту же ночь в ста — двухстах метрах правее моего правого фланга на валу расположился капитан-артиллерист с двумя бойцами и АГС-17. Установив на гранатомет оптический прицел с подсветкой и вооружившись ночным биноклем, капитан надеялся обнаружить на сельском кладбище боевиков в тот момент, когда они будут хоронить тела своих товарищей, погибших от обстрела села артиллерией и авиацией. После обнаружения он собирался выпустить одну за другой две коробки ВОГ-17, чтобы эдаким «ковровым гранатометанием» накрыть все кладбище и поразить кого-нибудь из боевиков. Лично мне не понравилась эта затея, поскольку кладбище есть кладбище, и нарушать его покой было большим грехом. Кроме того, тела погибших чеченцев будут, скорее всего, хоронить захваченные дагестанцы под присмотром одного-двух боевиков. И в случае массированного обстрела могли погибнуть непосредственно сами заложники. Но мои доводы не остановили артиллерийский расчет второй группы, и они пошли мимо нашей дневки далеко вправо.

Слава богу, ни этой, ни другой ночью они так никого на кладбище не засекли.

В среду 17 января до нас довели новую директиву командования: штурм села начнется завтра с артиллерийской подготовки в девять утра. По Первомайскому будут бить 122-миллиметровые гаубицы и реактивные установки «Град». Поскольку стволы у гаубиц и реактивных систем залпового огня сильно изношены, то разлет снарядов предполагался большой. Поэтому нашим группам предстояло штурмовать село только после окончания артподготовки. Мы должны были вновь добраться до остатков развалин и имитировать «мощную» атаку. Вот только людей в наших двух группах стало меньше: у меня уже был эвакуирован раненый пулеметчик и был готов к эвакуации боец Дарьин с загноившейся и распухшей рукой, а у Златозубова в госпиталь были отправлены один тяжелораненый и двое солдат

со средними ранениями.

Поэтому утром мы с Валерой подошли к комбату с просьбой вызвать из батальона несколько солдат для усиления групп. Нам было дано «добро», и через полчаса мы по радио передали дежурному по ЦБУ нашей части фамилии солдат, которые должны были пополнить наши атакующие подгруппы.

— Не поув Ваус поув — в квакающих и булькающих звуках и я, а затем и Валера так и не смогли разобрать смысл ответа дежурного.

Все встало на свои места, когда к радиостанции подсел Костя Козлов, который сразу же перевел нам хрюканье, мяуканье и урчание на русский язык:

— Он говорит: «Не понял вас. Повторите фамилии бойцов». Давайте мне данные, которые нужно передать!

Он включил клавишу передачи и начал нараспев говорить фамилии вызываемых нами разведчиков. Мы с Валерой терпеливо ждали окончания сеанса радиосвязи. Наконец-то старший лейтенант Козлов стянул с головы наушники:

— Все приняли нормально. Ждите вертолета.

— Ну, Костя, спасибо, — сказал Златозубов, вставая и отряхивая снег с колен. — А то бы мы в этом кваканье ничего так и не поняли. Похуже, чем телефон ЗАС будет.

— Это дешифратор? — спросил я связиста, показывая на зеленую коробочку, прикрепленную к корпусу радиостанции.

— Ну, почти Это — блок засекречивания. Он наш сигнал зашифровывает, а поступающий к нам сигнал расшифровывает. Там, на узле связи стоит точно такой же блок, который работает на дежурного.

— А нас никто не перехватит? — спросил Валера.

— Ты уже расшифрованный сигнал не понял! — засмеялся наш связист. — А они в эфире если и услышат, то какой-то непонятный скрип, свист и скрежет. А чтобы расшифровать наши переговоры, то понадобится суперкомпьютер.

— В Пентагоне стоит один «КРЕЙ», второй — в Аннаполисе, в штабе ВМС. А третий где-то рассчитывает ядерные взрывы, — блеснул я своими знаниями об американских супер-ЭВМ.

— Вот-вот. Им понадобится года два-три, чтобы расшифровать фамилии ваших солдатиков.

— Ну и пусть расшифровывают, — рассердился Златозубов. — Наши куканы через год уже дембельнутся, так что не жалко.

— А эти духи? — спросил я, показав рукой на Первомайское.

— Если им каждому дать по персональному компьютеру, то они лет пятьдесят будут копошиться. Так что это почти бесполезно, — засмеялся начальник связи батальона и повернулся к своей дневке. — Может, к костру пойдем?

Но наши костры пылали гораздо сильнее и жарче, а потому мы вежливо отказались и пошли к своим группам, где нас, командиров, очень любили, уважали и могли предложить нам вдоволь погреться и поспасть, поесть и напиться чаю.

Сегодня в полдень по селу должна была сработать для пристрелки и психологического устрашения боевиков одна установка «Град». БМ-21 должна была выпустить всего «полпакета», то есть половину боезаряда. Нас предупредили об этом утром, и к назначенному часу все солдаты и офицеры сидели в канаве. Нам сообщили также о том, что у артиллерии не только изношены стволы изза старости установок, которые еще в Афгане начали свою службу. В батареях из-за отсутствия денег на ремонт не было специальных машин, учитывающих топографические и метеорологические условия, которые могут влиять на траекторию полета снарядов. И точность попадания зависела от умения старших офицеров батарей математически правильно рассчитать исходные данные для стрельбы. Поэтому мы и сидели в канаве, надеялись на расчеты артиллеристов и ждали, когда же громыхнет. За пять минут я и Гарин не выдержали: выскочили из укрытий и заняли на валу удобные места с биноклями в руках.