Первомайка
Шрифт:
Прогнали их и оттуда. Полдня штабные водоносы не показывались, а ближе к вечеру опять пришли к нашей дневке и начали втихаря черпать воду из бака. Первым по этому поводу возмутился лежавший на валу гранатометчик. Потом начал роптать и весь народ нашей группы, пока я не заметил это дело. Связисты молча вылили воду обратно в бак и так же тихо ушли. Все опять начали заниматься своими делами, и вдруг над нами раздались возмущенные вопли нашего батяни. Я попытался объяснить суть отлучения связистов от воды, но бесполезно. Вода была опять налита в котелки, причем в наши же, и отправилась к костру комбата. Тогда я, красный от злости, лишь окликнул связистов, сложил левую ладонь
Это было вчера, и вот эти бойцы опять идут к нам с котелками в руках. Когда они подошли, все умолкли и уставились на их бесстыжие рожи.
— Что, опять комбат за водой послал? — как бы невзначай спросил Стас.
Я сидел у костра и, услыхав утвердительный ответ связистов, попросил стоявшего Бычкова посмотреть, где сейчас комбат.
— Стоит у своего костра и смотрит в нашу сторону, — сказал мне сержант.
— Ну ладно, набирайте. Но на следующий выход я возьму вас опять в свою группу.
Тогда уж вы воды натаскаетесь. И дров нарубитесь.
Мне не было жалко воды для этих связистов, но принцип социальной справедливости должен соблюдаться даже на войне. Мы все здесь в одной лямке, которую нужно тянуть равномерно всем. Конечно, офицеры не ходили за водой и дровами, но груз ответственности за чужие жизни иногда давил особенно тяжко. Если на большой земле командир группы отвечал за солдата во всем, начиная от опрятного и чистого внешнего вида и заканчивая обучением военным наукам, то здесь, на войне, он был в ответе не только за жизни своих бойцов, но и за успешное выполнение боевой задачи, исправность оружия, обеспечение боеприпасами и продовольствием, необходимость отдохнуть и поспать, очередность заступления на фишки и выполнение различных хозработ и многое другое…
— А окоп связисты выкопали нормальный? — вспомнив, спросил я солдата-калмыка.
— Я его еще час углублял. Очень мелкий был, — ответил он.
На следующий день после штурма по приказанию майора-замполита каждый боец группы выкопал в склоне вала по одиночному окопу. Как объяснил замполит, так, на всякий случай. Не знаю, как он стал заместителем комбрига по воспитательной работе, но по повадкам в нем чувствовался старый и опытный вояка, немало повидавший и испытавший на своем веку. Мне, как разведчику, вся эта возня с окопами очень не нравилась. В бою, особенно в ближнем или ночном, каждый боец должен постоянно передвигаться. А если он будет стрелять из одного окопа, то его на третьей-четвертой очереди засекут и подстрелят. Тем не менее окопы мы вырыли, и каждый солдат знал, где его место в бою. Особенно хорошим получился окоп командира группы, то есть мой. В нем можно было удобно сесть и вести огонь, сильно не высовываясь. Рыл его солдат-калмык, который отличался деловитостью и сообразительностью. Хотя иногда он и пытался увильнуть от работы, но порученное дело всегда выполнял на совесть.
Поэтому такое важное поручение было дано именно ему.
Вот и сейчас, сидя в моем окопе, который располагался рядом с дневкой, и наблюдая за местностью, друг степей первым заметил появление «овчинного тулупа».
Так мы называли какого-то начальника, одетого постоянно в черный и длинный постовой тулуп с мехом вовнутрь. Он приходил со стороны разрушенного моста на доклад к начальнику разведки и, видимо, был старшим десантников. Каждый раз его появление вызывало жгучую зависть у солдат: в таком тулупе в самый сильный мороз можно было спать на снегу, без костра, завернувшись с головой. Иметь в группе такое добро было бы очень полезно, особенно если в засаде или в дозоре нужно было прождать
— Товарищ старшлейтнант, опять тулуп пришел, — доложил с поста солдат-калмык.
— А что он делает? У комбата сидит? — спросил я.
— Да нет. Стоит у зарослей с каким-то гражданским. С журналистом, наверное, каким-нибудь.
Я выпрямился у костра, размял затекшую спину и посмотрел в сторону кустов. На углу, где заканчивался кустарник, недалеко от вала, стоял полковник в тулупе, увлеченно что-то говорил и показывал руками то на нас, то на вторую группу, то на далеких горнопехотинцев, то на наш тыловой дозор у моста через реку, за которым был дом лесника. Рядом с ним стоял какой-то гражданский тип, одетый в голубые джинсы, короткую синюю болоньевую куртку и черную лыжную шапочку.
Журналист нервно переминался с ноги на ногу и крутил головой по сторонам.
«Змэрз, Маугли», — подумал я про газетчика, сел обратно к костру и приказал калмыку наблюдать за ними, а если пойдут в нашу сторону, предупредить меня.
— Холодно зимою маленькой макаке. Ноженьки замерзшие поджимает к сраке, — выдал привычную фразу из солдатского фольклора контрактник Бычков, тоже наблюдающий за незваными гостями. Я невольно засмеялся: сказанное сержантом со снайперской точностью подходило к наблюдаемой им картине с поджимающим высоко ноги человечком в гражданской одежде.
Засмеялся на фишке и солдат-калмык. Обычно Бычков говорил эту фразу про мерзнущих на посту разведчиков, и услышать уже знакомые слова в отношении гражданского типа было ему смешно и приятно.
— А ты-то чего ржешь? — со смехом спросил его сержант контрактной службы.
Наш дозорный понял, в чем дело, и отвернулся в сторону села, чтобы засмеяться еще громче. Но при этом он все-таки вытянул поджатые под себя ноги.
Журналистов я недолюбливал. Были на то веские основания. И если бы этот газетчик стал приближаться к нашей дневке, то его прогнали бы к чертовой матери. За нашей дневкой, в канаве, на ящиках лежало полтора десятка подготовленных на всякий случай одноразовых огнеметов и гранатометов, которые были доставлены вертолетом сегодня утром. И, как командиру, мне не хотелось, чтобы кто-то пялил глаза на нас и наше вооружение.
А если действовать в строгом соответствии с директивами командования по боевому применению разведчастей специального назначения Главного Разведывательного Управления Генерального Штаба Министерства обороны, то журналиста полагалось задержать и охранять в группе до окончания операции. Но иметь лишний рот и дополнительную головную боль мне не хотелось. И поэтому когда мне доложили, что полковник-десантник и журналист пошли в сторону нашего тылового дозора и деревянного моста, а затем повернули налево и ушли к десантникам, это меня только порадовало.
— Опять чей-то отпуск пропал, — сказал Бычков, спустившись с вала, откуда он в бинокль наблюдал за любопытной парой.
— Товарищ старший лейтенант, а если мы вдвоем тулуп добудем, то мы оба домой поедем? — поинтересовался перспективой желанного отпуска один из разведчиков.
— Да хоть втроем, но поедете по очереди, — сказал я.
— Да мы лучше засаду на эту «барашку» сделаем, когда он вечером придет. Оглушим, тулуп снимем и на духов свалим, как будто это они за полковником охотились, — засмеялся гранатометчик-пулеметчик.