Первый удар (сборник)
Шрифт:
Молчание нарушил новый голос:
– Молодой господин Сакамото, я вами недоволен.
Раздвинув круг, к бледному от избытка чувств мальчишке подошел тот самый иностранец, чью манеру одеваться по-нихонски только что высмеял де Сегюр. Французов он подчеркнуто не замечал.
Мальчик при виде странного гайдзина рассыпался звонким крошевом нихонского щебета, словно порванный кошелек. Незнакомец прервал его взмахом руки.
– Нет, молодой господин Сакамото, вы неправы. В первую очередь оскорбленной стороной является ваш отец… я полагаю. Ваш хозяин, милейший, – он неожиданно обернулся к Эдмону, и секретарь невольно отшатнулся,
Ошеломленный француз только головой помотал. Де Сегюру, должно быть, изменил дар речи, потому что посол только пялился на смуглого европейца в нихонской одежде, не издав ни звука.
– В отсутствие почтенного родителя вы, молодой господин, были совершенно правы, приняв оскорбление на свой счет. – Незнакомец хищно улыбнулся. – Но поскольку вы еще слишком молоды, чтобы достойно защитить честь семьи, это, полагаю, придется сделать вашему учителю. Если никто не найдет в этом умаления чести семьи Сакамото?..
Он окинул взглядом круг. Отдельные нихонцы видимо просветлели лицами; остальные, следовало полагать, просто не знали французского. Мальчик низко поклонился, сложив ладони на груди.
– Да кто вы такой, сударь, черт вас дери?! – взорвался наконец, де Сегюр.
Незнакомец обратил на него пламенный взор.
– Я имею честь представлять при дворе князя Симадзу Есимото его величество Петра Павловича, самодержца и императора Всероссийского. Можете обращаться ко мне… Тайхоу-сан. Я привык к этому имени. Выбор оружия, как я понимаю, остается за мной.
– Что-что? – опешил де Сегюр.
– Вы не сняли саблю, – ответил русский. – В Нихоне прийти в гости с оружием – значит показать, что вы не доверяете хозяину. Это смертельное оскорбление. В данном случае пострадала честь господина Сакамото Хатихей, княжеского… мажордома. Его сын по молодости лет не может принять ваш вызов. Это делаю я.
– Мой вызов?.. – растерянно пробормотал граф. Ему и в голову не могло прийти, что тешить гонор в чужой стране может оказаться рискованно. – Но я посол Франции! Я лицо неприкосновенное!..
– Пока нет. – Лицо русского посла исказилось в улыбке. – Вы не были представлены его княжескому высочеству, и не вручили верительных грамот.
– Что здесь происходит? – последние слова прозвучали на английском, и посол непонимающе нахмурился. Зато Эдмон понял сразу и, еще не повернувшись, склонился в низком поклоне.
На пороге тронного зала, под блистающими золотом гербами, стояли двое. Один, немолодой и сухощавый, смотрел прямо перед собой, и лицо его было – белей муки. Второй…
«Не смотрите им в глаза», – советовал автор «Записок о путешествии в Инутусе». Судя по тому, что мсье Картре выжил и смог оставить дневники своих путешествий, совет был хороший. Поэтому Эдмон так и не глянул в лицо повелителю Нефритовых островов. Но отводить взгляд все время было мучительно тяжело. Приходилось сосредоточиваться на незначительных деталях – вот, халат второго расшит теми же крестами-в-круге, но круг сдвоенный, как на одежде мальчишки… значит, это и есть мажордом Сакамото?
Секретарь ожидал, что с объяснениями выступит русский – как его, Тайхофф? – но вместо этого заговорил один из стражников. После каждого слова он униженно кланялся, и рассказ отнял бы изрядно времени, если бы князь не прервал самурая одним взглядом. Воцарилось молчание. Эдмон кожей ощущал, что происходит
– Еросику, – промолвил князь безучастно, глядя сквозь мажордома.
Щекам Сакамото вернулся румянец.
– Еросику, – прошептал он, глядя на русского посла.
Тот молча отвесил поклон на здешний манер.
– Завтра в полдень, – проговорил господин Тайхоу, повернувшись к послу, и тишина опала вишневым цветом. – На лугу у ручья Курокава. Сабли.
Его светлость дернулся было сказать что-то – возразить? Возмутиться? – но пальцы дайме дрогнули повелительно, и даже граф де Сегюр не мог ошибиться в значении этого жеста. Склонив голову, чтобы не выдать злобным взглядом истинных своих чувств, неудачливый посол отступил на пару шагов, потом резко развернулся и почти бегом двинулся к выходу, даже не оглянувшись проверить, следует ли за ним секретарь.
Эдмону ничего не оставалось, как отступить вслед за хозяином. «Аудиенция, – крутилась у него в голове нелепая фраза, – прошла неудачно…»
Речка Курокава протекала за окраиной Хисуириуми. В нижнем ее течении прозрачную воду мутили городские отбросы, покорные струи уносили в море мусор и бумажную шелуху; выше, по склонам невысокой гряды, лепились ухоженные поля. Но на краю богатого квартала Инутории речка, прежде чем нырнуть с разбегу в клоаку нижнего города, забегала за покрытый изумрудной травой по самую макушку холм, похожий на глыбу драгоценного нефрита, и там переводила дух на черных камнях, которые дали ей имя. По другую сторону реки простирался луг. Попасть туда можно было только через изящный мостик, переброшенный над мелкой, холодной и быстрой рекой, – или же обходным путем, покинув дорогу на Кинуока, откуда пылили тяжело груженные сталью, шерстью, лесом и золотом подводы. Со стороны тракта подходить к лугу было не принято. Туда удалялись обычно потерпевшие поражение, при условии, что могли еще ходить. Был в ходу даже оборот «удалиться в Кинуока», что значило – позорно проиграть на дуэли.
Графу де Сегюру перспектива проделать долгий путь через холмы не грозила. Во-первых – потому, что удаляться ему было некуда, кроме как обратно в посольство. А во-вторых – потому, что европейцев не пускали к золотым россыпям.
Место было изумительно красивое. Практичные нихонцы даже установили у моста беседку, чтобы любоваться оттуда горными вершинами, что выглядывают из-за лесистых холмов на севере… ну и дуэлями тоже. Сейчас места в беседке для всех желающих не хватило. Эдмону пришлось торчать на ярком солнце. Невзирая на низкое происхождение, секретарю пришлось выступить в роли графского секунданта – больше желающих не нашлось во всех посольствах европейских стран, сколько ни искал. А у Эдмона зверски болела голова.
Еще бы ей не болеть, когда ночь перед поединком секретарь провел без сна! Это его светлость ухитрился по невежеству своему продрыхнуть сладко до девятого часа утра – очевидно, устроенный господином де Сегюром челяди грандиозный скандал изрядно успокоил посольские нервы и разогнал сплин. Марселец же все это время носился по Хисуириуми, подобно сатане. К середине ночи он обнаружил себя проливающим пьяные слезы в портовой таверне, в обнимку с иезуитским миссионером, корейским рикшей и татуированным туземцем-охранником. Оплакивали незавидную судьбу самого Эдмона.