Первый удар (сборник)
Шрифт:
– Он сущий туматауенга, – бормотал туземец, которого развезло сильнее всего. – Много маны у него. Больше, чем у многих те тоа нипон, многих те вакаранги…
Русского посла хорошо знали в городе. Впервые он одержал победу в поединке в первый год после своего прибытия в почетную дипломатическую ссылку на Хисуириуми – в тридцать третьем, добрых шесть лет тому назад, еще до того, как давать ему уроки снизошел лучший фехтовальщик Нефритовых островов, некий Сайто-кун. С тех пор он врос в
Он был секундантом барона де Баранта на роковой для последнего дуэли.
Вот с этим человеком новому французскому послу предстояло сойтись в поединке.
Выдравшись из цепкой хватки собутыльников, приговоривших вместе не одну чашку изумительного по гнусности пойла, секретарь долго бродил по ночному городу и, вернувшись в посольство, сидел в саду до утра, не в силах не то что сомкнуть глаз, но даже прилечь. В других обстоятельствах Эдмон упивался бы теплой, сладкой ночью, бризом, срывавшим огромные алые цветы с могучих деревьев-сангреалий, что расцветают к Рождеству… но томительное беспокойство, предчувствие ужаса снедало впечатлительного марсельца.
Ближе к полудню граф осознал наконец-то, что ему предстоит дуэль, причем на саблях – оружии, которым его светлость владел с точки зрения сугубо юридической. Де Сегюр был отменным стрелком и умело орудовал шпагой… но кому могло прийти в голову драться на кавалерийских палашах? Однако нихонский кодекс в этом смысле был весьма суров: единственным достойным дворянина оружием признавался меч. Из пистолета можно было пристрелить бешеную собаку или туземного царька, а споры между равными решала сталь, изумительная сталь мастеров Нара или Киото – местные плавильни Кинуока и Мураманга давали продукцию не хуже, но требовательные мастера– кузнецы предпочитали проверенный материал.
К несчастью, отреагировал де Сегюр на приближающееся событие в обычной манере – капризами и жалобами. Он вконец извел придирками уже пострадавшего днем ранее Ривароля, с трудом облачился в полковничий мундир и закончил тем, что отправился на поединок со злополучной парадной саблей. Уже отчаявшийся найти в своем нанимателе хоть гран здравого смысла, Эдмон мог только взирать на эти приготовления с отчаянием и стыдом.
В результате французы прибыли на луг у реки Курокава точно в полдень, когда зрители уже начали проявлять нетерпение.
– Что это за толпа? – высокомерно полюбопытствовал де Сегюр, уделив собравшимся нихонцам единственный верблюжий взор. – Не терплю зевак!
Секретарь, успевший заметить на одежде собравшихся гербы рода Сакамото, промолчал.
Тайхоу-сан ждал на дальнем краю вытоптанной площадки. По всему лугу трава росла высоко и буйно – еще бы, мрачно подумал Эдмон, столько крови она впитала! – но здесь, перед беседкой, тысячи ног вбивали ростки в землю, пока те не скорчились, заплетаясь грубым сукном.
Загорелое лицо русского посла было спокойно, не отражая тревоги или нетерпения. Обок него стояли трое: мажордом Сакамото с сыном и какой-то незнакомый
– Ваша светлость, – произнес Тайхоу негромко, – мы уже заждались.
Де Сегюр демонстративно вытащил из кармана часы, отщелкнул крышку, покосился зачем-то на бьющее в глаза солнце.
– Ровно полдень, – сварливо буркнул он. – Приступим?
– Господа, – Эдмон обрел наконец голос, – можем мы надеяться, что вы разрешите свой спор миром?
Русский покачал головой.
– К несчастью, речь идет не о споре, – отозвался он.
– Возможно, извинения… – не уступал секретарь.
Тайхоу задумался.
– Об этом следует спрашивать не у меня, – промолвил он наконец, – а у молодого господина Сакамото. Я лишь защищаю его имя, как подобает учителю.
– Чтобы я извинялся перед мальчишкой? – вскричал де Сегюр. – Да никогда в жизни, клянусь святым Денисом!
Мажордом стиснул кулаки так, что пальцы посинели. Его сын перенес оскорбление более сдержанно, однако на щеках мальчика вспыхнули алые пятна, будто от двух звонких пощечин.
– Еросику, – процедил господин Сакамото Хатихей таким тоном, что у Эдмона мурашки по спине побежали.
Секретарь успел за вчерашний вечер выяснить смысл этого слова. Оно оказалось очень емким и значило примерно «я всецело полагаюсь на вас в том, что, как мы оба знаем, должно быть сделано». То же самое вчера сказал своему мажордому князь… и молодого француза охватила странная уверенность в том, что, даже если бы граф снизошел до извинений, мальчишка с горящими глазами отказался бы принять их.
– В таком случае, – безмятежно проговорил русский посол, – извольте приготовиться ко встрече с Создателем.
У де Сегюра отпала челюсть.
– Вы, конечно, можете отказаться, – уточнил Тайхоу. – Но едва ли трусость к лицу дворянину.
Посол затравленно оглянулся, и на миг в душе Эдмона вяло шевельнулось сочувствие. Де Сегюр сам не рад был, что загнал себя в тупик, откуда законы чести не дозволяли выйти иначе, как через дуэльное поле. Но цена отступления была слишком велика. Бежать с островов – куда? Во Францию, где незадачливого посла, разрушившего всякую надежду на мирные отношения с Нихоном, вряд ли встретят с распростертыми объятьями… а дворянина, отказавшегося от дуэли, публично смешают с грязью.
– Х… хорошо! – просипел он. – Приступим?
Сакамото-старшый подал знак, и безымянный самурай выступил вперед, открывая футляр. На белом шелке покоился нихонский меч.
– Поскольку ваше оружие едва ли пригодно для достойного поединка, – пояснил Тайхоу, – господин мажордом взял на себя смелость предложить один из собственных мечей. Этот клинок был откован мастером Сеги на двадцать седьмом году эры Сюрихаи… и с той поры хранится в роду Сакамото.
Эдмон бережно принял коробку из полированного дерева. На темных ножнах не было ни единого украшения; только на плоской овальной гарде просматривался почти стертый узор. Должно быть, слово «хранится» по отношению к мечу имело некий особенный оттенок – оружие выглядело древним и грозным, точно ветеран Великой кампании, затесавшийся в толпе молодых олухов.