Первый всадник
Шрифт:
Армейские грузовики — новый укол совести. В них наверняка привезли еду и лекарства — и врачей. Самых настоящих врачей, которые, наверное, даже в университете учились. Они во всем разберутся.
Не то что он. Меньше чем за месяц деревню охватила эпидемия болезни с такими странными и жуткими симптомами, что в Чхучхонни приехал врач из пхеньянского Института инфекционных заболеваний.
Врач оказался очень старым и невысоким, с огромными и желтыми передними зубами, как у кролика. Он говорил резкими, рублеными фразами, перемежавшимися долгими, многозначительными паузами, и курил
Врач осмотрел дюжину больных — четверо из них вскоре умерли, — записал симптомы, выяснил у Кана, как протекает заболевание, взял у нескольких крестьян образцы крови и приказал отвезти два трупа в столицу на вскрытие.
Перед отъездом Кан спросил у него, что делать дальше, но тот не ответил. Зажег новую сигарету и прямо из окна машины ткнул огоньком в сторону здания фабрики.
— Это «испанка». Это натворила «испанка».
Кан, которому было не по чину спорить с настоящим врачом, не сдержался. Водитель завел мотор, но он заковылял рядом.
— Доктор, постойте, этого не может быть! К нам никто не приезжал, никаких иностранцев!
Машина начала разгоняться, и Кан только и успел, что крикнуть вслед:
— Что мне делать?
Старый врач в последний раз обернулся и покачал головой. Кан решил, что тот не в своем уме.
Теперь все это уже не имело никакого значения. Старик вернулся и привез лекарства и бульдозеры, чтобы похоронить мертвых.
Сейчас Кан больше всего хотел броситься в деревню, вниз по холму, помогать солдатам. Но холод не позволил забыть о себе. Сколько бы еды и лекарств ни привезли, хвороста в деревне практически не осталось, и достать его больше негде. Не с его ногой и не в такой мороз подниматься высоко в холмы, чтобы вернуться с пустыми руками.
Кан снова подошел к деревьям, пригнул к земле первую попавшуюся сосенку и принялся пилить. Зубья пилы застревали в смолистой древесине, однако в конце концов сосенка сломалась, и Кан, обвязав веревкой нижние ветки, поспешил обратно, волоча ее за собой.
С края склона, где он остановился передохнуть, открывался вид на деревню. В километре к югу от нее прямо на дороге встали три армейских грузовика и одна платформа. Остальные грузовики с грохотом въехали в деревню. И не остановились.
Остался только джип. Он повернул на небольшую площадь, на которой в лучшие времена располагался рынок. Невзирая на холод, крестьяне потянулись к нему, как железные опилки к магниту, — они надеялись получить еды, лекарств и новостей.
Кан начал спускаться, но вновь остановился. Грузовики с юга и не думали ехать дальше. Водители заглушили моторы прямо на дороге. У грузовиков собрались несколько солдат с автоматами, они курили сигареты с выражением скуки на лицах.
К северу сцена повторилась. Вторая часть колонны встала, не отъехав от Чхучхонни и на километр. Из грузовиков высыпали солдаты и замерли в ожидании.
Даже отсюда, издалека, зрелище настораживало: все въезды в деревню перекрыли. Впрочем, решение, конечно, мудрое. Чем бы ни оказалась зараза, ей нельзя позволить распространиться. Преданной Китаем, опустошенной наводнениями и изможденной
И снова опасные, вредные мысли. Вредные, но верные. А Кан настолько устал, что был уже не в силах «прополоть цветник своего разума».
Этой метафоре научили в армии, где он шесть лет прослужил медбратом службы разведки в демилитаризованной зоне. Одни мысли — цветы, другие — сорняки. Некоторые просто губительны. Чтобы отличить, что есть что, требуется постоянная бдительность.
У Кана не осталось столько сил, сколько требовала постоянная бдительность. В этой жизни он лишился слишком многого: ногу у него отняла хорошо замаскированная мина, жену — болезнь. Вот уже неделя, как он не ел практически ничего, кроме прошлогодней травы, и теперь его разум меньше всего походил на цветник. Какие еще сюрпризы готовит ему жизнь?
Внезапно на площади взвыл электрический громкоговоритель. Кан напряженно вслушивался, но, разлетаясь по холмам и предгорьям, слова искажались до неузнаваемости. Зато произведенный ими эффект был хорошо виден: столпившиеся у джипа люди медленно разошлись и по одному начали исчезать в домах. Вскоре вся деревня — кучка облезлых деревянных домиков у фабрики в окружении пустых полей — непривычно опустела. Тогда джип выехал с площади, фыркнул белоснежным выхлопом и направился по дороге к южному заграждению.
Мало карантина, всем приказано сидеть по домам. Зачем? И где же врачи? Кан невольно нахмурился, хотя давно отвык от эмоций. Действия военных казались такой бессмыслицей, что все инстинкты забили тревогу. И хотя с такого расстояния его было почти невозможно разглядеть, Кан сдернул с шеи красный шарф, который осенью связала жена, распустив старый свитер. Засунув яркий шарф под куртку, он сел на сосенку, которую притащил с собой, оторвал от нее маленькую веточку и принялся жевать, не сводя глаз с Дороги и деревни.
Почти целый час ничего интересного не происходило. Если не считать солдат и грузовиков, дорога на Пхеньян была абсолютно пустой. Даже слишком пустой. В общем-то шоссе никогда не славилось оживленным движением, однако сейчас оно выглядело совершенно заброшенным. За целый час у заграждений не показалось ни одной машины, ни одного пешехода. Выходит, дальше от деревни развернулись и другие кордоны, а эти, непосредственно у домов, предназначены вовсе не для того, чтобы никого не пускать внутрь, как показалось сначала. Их поставили для того, чтобы никто не вышел наружу.
Сердце Кана билось все сильнее.
Вдруг началось. Как по команде солдаты с обеих сторон убрались с шоссе и засели в кюветах. Зачем им это понадобилось, Кан не понял, даже когда заметил самолет, прилетевший со стороны гор.
Самый обычный военный самолет — других Кан никогда и не видел. Его алюминиевая обшивка, выкрашенная в унылый бурый цвет, казалось, поглощала солнечные лучи без остатка. По морозному воздуху гул моторов разносился неимоверно далеко. Внезапно от самолета отвалилась какая-то часть фюзеляжа и полетела вниз, прямо на деревню. Самолет накренился к востоку, но быстро выровнялся и на огромной скорости полетел к горизонту. Кан не веря своим глазам вскочил на ноги.