Пешка
Шрифт:
Я шагнул вперед, прижал ее всем своим телом к холодной кирпичной стене. И, найдя ртом ее губы, сжимая ладонями ее лицо, поцеловал, теряясь в серебряных волосах.
Она сопротивлялась лишь мгновение, и то большей частью от неожиданности. Но потом ее тело как-то обмякло, словно из него вынули все кости. Аргентайн обняла меня, с силой прижимая к себе, — у меня даже спина заболела. Ее влажные губы накрыли мои, и правда о том, в чем на самом деле мы оба нуждались, протаранила, как тяжелый снаряд, наши головы.
Потом я помню только, как мы очутились в ее комнате, лежащими поперек кровати. Мы даже не стали раздеваться полностью. Аргентайн была готова, и я оказался внутри нее прежде, чем понял, что происходит. И я начал двигаться, и Аргентайн поняла тоже, подаваясь
Я перекатился на бок и лег без движения. Мне казалось, что я никогда уже не пошевелюсь. Аргентайн лежала рядом и молчала, глядя в потолок и не видя его за разноцветной дымкой слабого света, просачивающегося в комнату с улицы. Полежав так с минуту, она приподнялась на локте, и, заглянув мне в глаза, улыбнулась. Потом, поцеловав свой палец, провела им по моей щеке. А потом медленно начала раздевать меня. Я слишком устал и не мог сопротивляться. Когда я лежал уже полностью обнаженный, Аргентайн так же медленно разделась сама. И я увидел ее тело, желание увидеть которое пряталось в моем подсознании с того первого вечера в Пургатории. И я не был разочарован.
Аргентайн легла на меня, накрывая губами мои губы.
— Аргентайн… Я не могу, — прошептал я.
— Не волнуйся. — Она снова поцеловала меня. — Все в порядке.
Мягкие теплые губы коснулись моего лица, закрывая поцелуями веки, заскользили, кружа и замирая по дороге, к уху, где горячий язык обследовал каждую канавку; потом спустились ниже — на шею, на грудь. Аргентайн перекатила меня на живот, раздвинула мне ноги и медленно опустилась на колени, а ее легкие, как крылья бабочки, пальцы бережно исследовали каждый сантиметр спины, забирались в каждую ямку на позвоночнике, ласково и настойчиво. «Будешь», — прошептала Аргентайн, и я почувствовал в паху легкое, но жгучее прикосновение. Руки Аргентайн знали то, чего ни одна из моих прежних женщин не знала. И каждое их движение накручивало и накручивало во мне пружину. Я отдался на волю теплого, настойчивого ритма ее терпеливого желания и почувствовал, что оживаю опять, что с каждым ее прикосновением в меня вливается все больше и больше силы.
— Откуда у тебя эта татуировка? — тихо рассмеявшись, спросила Аргентайн, массируя мне бедро.
— Не помню, — пробормотал я, она снова рассмеялась и поцеловала ее.
Я перевернулся на спину, покоряясь движению ее настойчивых пальцев, и, открыв глаза, я с изумлением воззрился на то, что поднималось в паху, точно перст указующий. Аргентайн улыбнулась, приподнялась и с дрожащим вздохом опустилась на мои бедра. Наклонившись вперед, касаясь сосками моей груди, она приникла губами к моим губам.
— Я хочу знать, как это чувствует мужчина, — прошептала она, начиная медленно покачиваться. — Дай почувствовать, что чувствуешь ты…
И внутри ее не было никакого страха. Аргентайн — не Ласуль: ее мозг, как и тело, раскрылся навстречу мне, тянулся ко мне, желая испытать еще одно, незнакомое переживание, которому, как верила Аргентайн, уже не суждено было исполниться при ее жизни.
Я вошел в мозг Аргентайн и, подталкиваемый ее желанием, проникал все глубже и глубже. И в тело ее я проникал все глубже и глубже, водя дрожащими пальцами по серебряной коже, истекающим томлением соскам, по животу, вжимаясь бедрами в теплое влажное лоно, скрывающее тайну. Я влил в ее чувства все: мое вожделение, мягкость и упругость ее тела, пронзительно-сладкое напряжение каждого нерва во мне. Но, приняв в себя этот поток, Аргентайн и сама чувствовала то, что чувствует женщина, и отсылала обратно в меня эхо своего наслаждения, эхо нашего наслаждения, удваивая, учетверяя, удесятеряя его. Ее возбуждение, медленно нарастая, закручивалось напряженной спиралью, вихревой воронкой — там, где наши тела сплавились вместе. И жар поднимался во мне. И каждое прикосновение и движение накручивало еще один виток. Я хотел, чтобы это длилось и длилось, и, почти уже достигнув конца, я не достигал его… но Аргентайн не могла ждать — внутри
Я отступал по линии контакта в свое тело, пока молния не ударила и в меня, и тут уже я не мог дольше сдерживаться. Бешено вращаясь в каком-то головокружительном вихре, я закричал, падая, как метеор, в теплое море освобождения.
Но даже когда я начал успокаиваться, как бы расплываясь, угасая, погружаясь от изнеможения в забытье, я чувствовал, что где-то внутри меня еще пульсирует жар. Аргентайн сидела, запрокинув голову, глаза ее затуманились, но загорелись опять, когда она подалась всем телом вперед, начиная все сначала, как будто ожидая, что невозможное повторится, желая чтобы оно повторилось. Я словно проснулся, чувствуя, как ее напряжение вырастает внутри меня. Теперь, наконец, я узнал это чувство — чувство бесконечности желания и готовности в любой миг шагнуть в бесконечность, в наслаждение — такое же глубокое и бескрайнее, как море…
Я дал Аргентайн заполнить абсолютную пустоту внутри меня ощущениями, которые она творила нашими телами так же, как и симбом: требовала и подчинялась, сливая мои тело и мозг со своими, чтобы воплотить то, о чем раньше лишь мечтала. В ней снова завихрились наслаждение, и желание, и любопытство, устремляясь в одну точку: в бытие двоих в одном, одной души в двух телах — таких разных и все же неразъединимых… Если б только они могли остаться так навечно…
И каким-то чудом я снова ожил, во мне вырастало желание, раскаленное и неудержимое, почти боль. Аргентайн почувствовала мое изумление, а я почувствовал ее и засмеялся, когда мы начали снова. На этот раз мы кружили, обвивались вокруг наслаждения уже без всякой лихорадки, пуская каждое ощущение медленно плыть по протянувшимся между нами линиям контакта. И снова пришло изнеможение.
Теперь уже Аргентайн была удовлетворена, и даже больше. А меня наполняла радость, которая была больше, чем радость. Аргентайн, двигаясь медленно и осторожно, соскользнула с меня, и легла рядом, положив руку мне на грудь.
— Боже! Как хорошо… — пробормотала она. — Оставайся во мне. — Аргентайн просила лишь о том, чтобы мои мысли не уходили из ее мыслей, чтобы еще побыть вдвоем в одном, но наслаждение и расслабление тянули ее в сон, и она заснула, уже не в силах сказать хоть слово.
Я лежал на кровати, одурманенный ощущением, и когда оно отхлынуло, подумал о том, где мне найти силы, чтобы дышать. Я вспомнил о Ласуль и почувствовал, как меня снова заполняет боль. Ласуль слишком боялась меня, чтобы принять это в самую глубину свою, приблизиться к истинному единению настолько, насколько это доступно людям без Дара. Может, у нас еще оставалось время, может, я бы смог показать ей… Но в глубине мозга, куда Аргентайн никогда не проникнуть, я знал, что, даже если бы Ласуль и я стали двумя в одном теле, нам все равно никогда не стать одним мозгом.
Глава 33
Когда я проснулся, Аргентайн еще спала, а ее рука все так же обнимала меня, словно за целую ночь мы ни разу не пошевелились. Было уже далеко за полдень, но я чувствовал себя так, будто и не спал вовсе. Сон тянул меня обратно в подушки, и мне хотелось ему подчиниться. Но ведь наступил следующий день. Когда я вспомнил, что это за день, меня как будто шилом пырнули, и я понял, что спать уже не буду.
Я осторожно вывернулся из-под теплой руки Аргентайн и начал тихонько целовать ее, пока она не улыбнулась и не заморгала. Вздохнув и потянувшись, она промурлыкала: «Еще…», и глаза ее закрылись опять.
Я оделся, прилепил свежий наркотик и спустился вниз. Парочка музыкантов, пронаблюдав, как я сползаю с лестницы, закатили глаза к потолку и сделали понимающие лица. Миднайт поставил передо мной тарелку с едой и впихнул в руку чашку.
— Ешь, — сказал он. — Поддерживай силы.
Я скорчил болезненную гримасу, стараясь выглядеть счастливым. Съев пару кусков и чуть не подавившись, я отставил тарелку.
Дойдя до видеофона, я позвонил Дэрику, желая убедиться, что все устроено. Затем я позвонил Мике, чтобы быть уже вдвойне уверенным.