Пески Марса
Шрифт:
– Джимми, – спросил Норден, – а мистер Гибсон знает, что ты там делал?
– Нет, – сказал Джимми.
– Так-так. А как ты думаешь, ему никто не мог сказать?
– Не знаю. По-моему, если бы ему сказали, он бы это как-нибудь проявил.
– Так вот, слушай внимательно. Эта чертова дырка – прямо над его койкой. Скажешь хоть слово – шкуру сдеру! Ясно?
– Ясно, – сказал Джимми и улетел поскорей.
– Ну как? – покорно спросил Хилтон.
– Мы
– Странно, что он не услышал. Наверное, грохот был порядочный.
– Может, вышел куда-нибудь. Другое странно – как он не заметил сквозняка!
– Значит, не так уж сильно дуло. В конце концов, чего мы бьемся?
Развели тут мелодраму. Почему бы не пойти и не сказать ему?
– Ах, почему? А разве хоть один из его читателей поймет, что это действительно не опасно? Так и вижу заголовки: «„Арес“ пробит метеорами».
– Ну, можно ему рассказать и попросить, чтоб он держал язык за зубами.
– Это нечестно. Ему, бедняге, и так не хватает материала.
Гибсон забыл, что здесь, на «Аресе», у скафандров нет ног, что в них надо просто сесть. Да и зачем ноги, если эти скафандры предназначались для космического пространства, а не для лишенных атмосферы планет? В сущности, это были просто цилиндры с двумя членистыми отростками по бокам, усеянные таинственными бугорками, предназначенными для включения радиосвязи, регулировки тепла, снабжения кислородом и управления небольшим ракетным двигателем.
Скафандры оказались просторные: можно было втянуть руку, чтобы нажать на внутренние кнопки и даже без особых усилий поесть внутри.
Бредли провел не меньше часа в воздушной камере, проверяя еще и еще раз, понял ли Гибсон назначение всех кнопок. Наконец наружный люк отодвинулся; Бредли выплыл, а за ним и Гибсон вместе с последними струями воздуха двинулся к звездам. Замедленность движений и полная тишина поразили его. С ужасающей неизбежностью «Арес» отступал назад.
Мартин погружался в космос – в настоящий космос, наконец, – и единственной его страховкой была тонкая разматывающаяся леска. Он никогда не испытывал ничего подобного, но все-таки ему показалось, что это уже было когда-то. Вероятно, его мозг работал с поразительной быстротой – он вспомнил почти сразу. В детстве, чтоб научить его плавать, его бросили в воду. Сейчас он снова очертя голову бросился в неизвестную стихию.
Он оглянулся. «Арес» был уже в нескольких сотнях метров, и расстояние быстро росло.
– Сколько у нас этой нитки? – испуганно спросил он.
Ответа не было, и он пережил жуткую секунду, пока не вспомнил, что надо нажать на кнопку микрофона.
– Километр примерно, – сказал Бредли, когда он повторил вопрос.
– А если она порвется? – спросил Гибсон скорее всерьез, чем в шутку.
– Не порвется. И вообще мы прекрасно можем вернуться при помощи наших ракеток.
– А если они откажут?
– Нечего сказать,
– Нет, вы представьте! – настаивал Гибсон.
– Ну что ж, тогда придется просигналить и ждать, пока вас выудят.
Не думаю, что они будут торопиться. Вряд ли человек, попавший в такую кашу, вызовет у них теплое чувство.
Что-то дернуло – нитка размоталась до конца.
– Далеко мы ушли от дома, – спокойно сказал Бредли.
Гибсон несколько секунд не мог определить, где же «Арес». Они находились по ночную сторону космолета, и он был полностью в тени. Оба шара стали тонкими полумесяцами, их легко можно было принять за Землю или Луну. Чувство контакта совершенно исчезло – космолет казался хрупким и маленьким, он перестал быть святыней. Наконец-то Гибсон остался один на один со звездами.
Он был благодарен Бредли, что тот молчит и не мешает ему думать.
Звезды так сверкали, их было так много, что поначалу Гибсон не мог найти самые знакомые созвездия. Затем он узнал Марс, самый яркий на небе после Солнца, и сразу проступили очертания эклиптики. Очень осторожно при помощи ракетки он повернул скафандр головой к Полярной звезде. Теперь он снова принял «нормальное положение», и звезды встали на свои места.
Он искал альфу Центавра среди незнакомых созвездий Южного полушария, как вдруг увидел предмет, ни на что на свете не похожий.
Далеко-далеко среди звезд плыл белый четырехугольник. Так, во всяком случае, увидел Гибсон; но тут же понял, что чувство перспективы изменило ему и что-то совсем маленькое плывет в нескольких метрах от него. Даже тогда он не сразу узнал листок бумаги, медленно поворачивающийся в космосе. Что могло быть обычнее и необычнее этого?
Он нажал кнопку и заговорил с Бредли. Тот ничуть не удивился.
– А что тут такого? – с некоторым нетерпением сказал он. – Мы выбрасываем мусор каждый день. Пока нет ускорения, он тут и болтается.
«Как просто!» – подумал Гибсон. Он был немного раздосадован – что может быть противней исчезнувшей тайны? Наверное, это его черновик.
Если бы подплыть поближе, занятно было бы его поймать, схватить и посмотреть, как подействовал на него космос. К сожалению, до бумажки было не дотянуться, – разве что оборвать нить, связывавшую его с «Аресом».
Он, Гибсон, будет давно в могиле, а эта бумажка по-прежнему будет болтаться среди звезд. Но он никогда не узнает, что на ней написано.
Норден встретил их в воздушной камере. Вид у него был довольный, но Гибсон не мог подмечать такие мелочи. Гибсон еще плавал среди звезд.
Он пришел в себя только тогда, когда мягко застучала пишущая машинка и первые фразы появились на бумаге.
– Успели? – спросил Бредли, когда Гибсон уже не мог его слышать.