Песнь Самайна
Шрифт:
И Рогнеда не отошла. Она позволила Ивару взять себя за плечи сильными мужскими руками, позволила прижаться лбом к её лбу.
От сына старосты пахло пряно, маняще.
Когда Ивар легко коснулся губ Рогнеды, северянка краем глаза заметила рядом движение.
Ей показалось, что меж домами сверкнули жёлтые лисьи глаза.
Рогнеда вмиг отпрянула от Ивара и бросилась в избу.
Сердце у неё бешено колотилось, щёки горели, и отчего-то чувствовала себя северянка обманщицей. Вина лежала на сердце, будто, подпустив сына старосты, она предала
Рогнеда быстро легла на постеленные ей шкуры и закрыла глаза.
Мимо тихо проскрипели сапоги Ивара.
Северянка знала, что он смотрел на неё. Чувствовала всем своим существом, но вида не подавала.
«Дура», – мысленно корила она себя до тех пор, пока не погрузилась в тяжёлый, душный сон.
Судьи
У колодца собралась вся деревня от мала до велика. Такое случалось только в ночь Самайна, да во время гуляний на весенний Бельтайн.
По правую руку Рогнеды стоял староста, по левую – Ивар.
Локка тяжело опирался на брусья колодца и иногда сдавленно кашлял в выданный женой старосты платок.
Рогнеда смотрела прямо перед собой, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. У неё тряслись руки, потели ладони, и липкое предчувствие поднималось от спины до шеи.
– Судьбу решаем здесь нынче, – начал староста, внимательно заглядывая в лицо каждого из жителей. – Рогнеды, дочери Локки, кузнеца. Той, что нарушила древний обряд и едва не прервала Песнь, подвергая опасности не только себя, но и всю деревню.
Люди подняли крик.
Кто-то просто бранился последними словами. Пара баб шипели: «Выгнать к чертям да к зверью лютому!»
Иные просто орали до кучи.
И все затихли, едва староста поднял руку.
– Что скажешь, дочь Локки? В праве мы тебя обвинять, али ложью покрываем?
Рогнеда беспомощно посмотрела на старосту, и развела руками: «В праве».
– В праве, – перевёл Ивар, стоящий ровно, как натянутая тетива.
Толпа снова зароптала.
– Значит, судить будем по совести, – прогремел староста. – Но, люди мои, теперь к вам обращаюсь. Не думайте, что ослеп и оглох я от прожитых лет. Нет. Вижу ясно всё, что в деревне творится, и не потерплю противного богам бесчестного убийства. Тот, кто устроил, поджёг, я к тебе обращаюсь. Дознаваться не буду, но хочу, чтоб уяснили все: суд будет честным, а приговор соразмерным деянию.
После этих слов все замолчали. Только одна баба, которая всех коров деревни у себя держала, вышла чуть вперёд и пискляво заголосила:
– Что тут судить, батюшка? Законы наши древние гласят, что того, кто деревню угрозе подверг, изгнать надобно.
– Дело говорит! – поддакнул кто-то из толпы.
– В шею чужаков гони, как пришли, так пусть и уходят!
– Мы и без кузнеца сдюжим…
– Прочь пошли.
– Тишина! – рявкнул староста.
На этот раз разгоряченные люди затихли не сразу, и Рогнеда невольно поёжилась, понимая, что на её стороне, кроме отца и, может, Ивара, больше никого нет.
– Зима
– Да и пусть! За разрыв круга костров на месте надо было забивать! – продолжала писклявая баба.
– Ты, матушка, богов не гневи, – осадил её Ивар. – В деревне никто не погиб, не занемог, ночь Самайна прошла, как и всегда. Так разве соразмерна смерть тому, что девка пару подвесок с деревьев сорвала?
– Всё могло хуже закончиться! – не унималась баба. – Все мы помним, почто Песнь начинали предки петь! А эта юродивая могла нас вовсе без мужиков оставить!
Рогнеда прислушалась с внезапным интересом, перекрывшим даже страх. Ей всегда хотелось узнать, чего же так боятся люди в ночь Самайна. Старица всегда отмалчивалась или отмахивалась.
«Меньше знаешь, крепче спишь» – ворчала она.
Отец такими вопросами не задавался – ещё на родине своей привык к странным, порой, абсурдным обычаям.
А больше спросить Рогнеде было не у кого.
Но и на этот раз, продолжать рассказ об истоках Песни никто не собирался.
Писклявую женщину задвинул себе за спину рыжебородый толстяк, видимо, муж.
– А что ж ты предлагаешь, молодец? – спросил он у Ивара. – Плетьми пороть? Аль запереть в погребе до лета?
Ивар сжал руки в кулаки, но говорить продолжил ровно.
– Я предлагаю послушать, зачем дочь кузнеца побежала в лес, разрывая круг из костров и железа.
– Ясно, зачем! Юродивая она! – пискнула баба из-за плеча мужа.
Ни Ивар, ни староста не обратили на неё никакого внимания. Оба обернулись к Рогнеде.
Северянка медленно, чтобы Ивар всё понял, стала показывать свою историю.
Врать не хотела. Она поступила, как считала нужным, и ответит за своё решение сполна.
– Услыхала плачь за Песней, – переводил сын старосты, не сводя глаз с порхающих тонких рук Рогнеды. – Думала, путник заплутал или кто из детей потерялся. Побежала. Оказалось, лис плакал. В капкан попал.
– Лис? – хрипло спросила старуха, до того стоявшая в стороне. – Плачем приманил?
Ивар взглянул на Рогнеду.
Северянка неуверенно кивнула старухе.
– Батюшки! Так то дух был, на которого Дикая Охота шла! – заключила бабка, веско стуча клюкой по земле. – Девку заманил, сам-то железо капкана открыть бы не смог.
– Вот те на… – подхватил кто-то из толпы. – Слава Песни да богам, что не я плач тот услышал.
– Это что ж, получается, ты его отпустила чтоль? – спросила старуха Рогнеду.
Северянка, не думая, кивнула. Все её мысли были заняты обрывками новых знаний, почерпнутых из криков толпы.
Дух.
Дикая Охота.
Не смог железо сам открыть.
Писклявая баба снова выглянула из-за плеча мужа:
– Так это что ж, нам не девку судить надо, а духа мерзопакостного ловить, пока он нам землю да заготовки на зиму не попортил?