Пьесы
Шрифт:
ЭЛИЗА. А зачем я вам нужна? Только для того, чтобы подавать вам туфли, и сносить все ваши капризы, и быть у вас на побегушках?
ХИГГИНС. Я вовсе не говорил, что вы мне нужны.
ЭЛИЗА. Ах, вот как? В таком случае о чем вообще разговор?
ХИГГИНС. О вас, а не обо мне. Если вы вернетесь на Уимпол-стрит, я буду обращаться с вами так же, как обращался До сих пор. Я не могу изменить свой характер и не желаю менять свое поведение. Я веду себя точно так же, как полковник Пикеринг.
ЭЛИЗА. Неправда. Полковник Пикеринг с цветочницей обращается как с герцогиней.
ХИГГИНС. А я
ЭЛИЗА. Понимаю. (Спокойно отворачивается от него и садится на тахту, лицом к окнам.)Со всеми одинаково.
ХИГГИНС. Вот именно.
ЭЛИЗА. Как мой отец.
ХИГГИНС (с улыбкой, немного смягчившись). Я не вполне согласен с этим сравнением, Элиза, но все же признаю, что ваш отец далек от снобизма и легко свыкается с любым положением, в которое его может поставить его прихотливая судьба. (Серьезно.)Секрет, Элиза, не в уменье держать себя хорошо или плохо или вообще как бы то ни было, а в уменье держать себя со всеми одинаково. Короче говоря, поступать так, будто ты на небе, где нет пассажиров третьего класса и все бессмертные души равны между собой.
ЭЛИЗА. Аминь. Вы прирожденный проповедник.
ХИГГИНС (раздраженно). Вопрос не в том, плохо ли я с вами обращаюсь, а в том, видали ли вы, чтобы я с кем-нибудь обращался лучше.
ЭЛИЗА (в неожиданном порыве искренности).Мне все равно, как вы со мной обращаетесь. Можете ругать меня, пожалуйста. Можете даже бить: колотушками меня не удивишь. Но (встает и подходит к нему вплотную)раздавить я себя не позволю.
ХИГГИНС. Так уходите с дороги, останавливаться из-за вас я не буду. Что вы обо мне так говорите, как будто я грузовик?
ЭЛИЗА. Вы и есть грузовик: прете себе вперед, и ни до кого вам дела нет. Но я и без вас могу обойтись; вот увидите, что могу.
ХИГГИНС. Я знаю, что вы можете. Я вам сам это говорил.
ЭЛИЗА (оскорбленная, отодвигается на другой конец тахты и поворачивается лицом к камину). Я знаю, что вы говорили, бессердечный вы человек. Вы хотели избавиться от меня.
ХИГГИНС. Врете.
ЭЛИЗА. Спасибо. (С достоинством выпрямляется.)
ХИГГИНС. Вам, конечно, не пришло в голову спросить себя, могу ли я без вас обойтись?
ЭЛИЗА (внушительно).Пожалуйста, не старайтесь улестить меня. Вам придется без меня обойтись.
ХИГГИНС (надменно).И обойдусь. Мне никто не нужен. У меня есть моя собственная душа, моя собственная искра божественного огня. Но (с неожиданнымсмирением)мне вас будет недоставать, Элиза. (Садится на тахту рядом с ней.)Ваши идиотские представления о вещах меня все-таки кое-чему научили, я признаю это и даже благодарен вам. Потом я как-то привык к вашему виду, к вашему голосу. Они мне даже нравятся.
ЭЛИЗА. Что ж, у вас есть мои фотографии и граммофонные записи. Когда соскучитесь обо мне, можете завести граммофон, –
ХИГГИНС. В граммофоне я не услышу вашей души. Оставьте мне вашу душу, а лицо и голос можете взять с собой. Они – не вы.
ЭЛИЗА. О, вы настоящий дьявол! Вы умеете ухватить человека за самое сердце, как другой хватает за горло, чтобы придушить. Миссис Пирс предупреждала меня. Сколько раз она собиралась уйти от вас, и всегда в последнюю минуту вам удавалось ее улестить. А ведь она вас ни капельки не интересует. Точно так же, как не интересую вас я.
ХИГГИНС. Меня интересует жизнь, люди, а вы – кусок этой жизни, который попался мне на пути и в который я вложил частицу самого себя. Чего еще вы можете требовать?
ЭЛИЗА. Тот, кого я не интересую, никогда не будет интересовать меня.
ХИГГИНС. Ну, это торгашеский принцип, Элиза. Все равно что (с профессиональной точностью воспроизводит ее ковент-гарденский акцент)фиялочки прыдавать.
ЭЛИЗА. Не кривляйтесь, пожалуйста. Как вам не стыдно передо мной кривляться?
ХИГГИНС. Я в своей жизни никогда не кривлялся. Кривлянье не идет ни человеческому лицу, ни человеческой душе. Я просто выражаю свою справедливую ненависть к торгашеству. Для меня чувства никогда не были и не будут предметом сделки. Вы меня назвали бессердечным, потому что, подавая мне туфли и отыскивая мои очки, вы думали купить этим право на меня, – и ошиблись. Глупая вы, глупая! По-моему, женщина, которая подает мужчине туфли, – это просто отвратительное зрелище. Подавал я вам когда-нибудь туфли? Вы гораздо больше выиграли в моих глазах, когда запустили в меня этими самыми туфлями. Вы рабски прислуживаете мне, а потом жалуетесь, что я вами не интересуюсь: кто же станет интересоваться рабом? Хотите вернуться ради добрых человеческих отношений – возвращайтесь, но другого не ждите ничего. Вы и так получили от меня в тысячу раз больше, чем я от вас; а если вы осмелитесь сравнивать ваши собачьи поноски с сотворением герцогини Элизы, я просто захлопну дверь перед вашим глупым носом.
ЭЛИЗА. А зачем же вы делали из меня герцогиню, если я вас не интересую?
ХИГГИНС (простодушно). Как зачем? Это ведь моя работа.
ЭЛИЗА. Вы даже не подумали о том, сколько беспокойства вы причиняете мне.
ХИГГИНС. Мир не был бы сотворен, если б его творец думал, как бы не причинить кому-нибудь беспокойства. Творить жизнь – и значит творить беспокойство. Есть только один способ избежать беспокойства: убивать. Вы замечаете, что трус всегда радуется, когда убивают беспокойных людей?
ЭЛИЗА. Я не проповедник, и я ничего такого не замечаю. Я замечаю только одно: что вы не замечаете меня.
ХИГГИНС (вскакивая и принимаясь гневно шагать по комнате). Элиза, вы идиотка. Я зря трачу сокровища моего мильтоновского духа, выкладывая их перед вами. Поймите раз навсегда: я иду своим путем и делаю свое дело, и при этом мне в высокой степени наплевать на то, что может произойти с любым из нас. Я не запуган, как ваш отец и ваша мачеха. А потому выбирайте сами: хотите – возвращайтесь, не хотите – идите ко всем чертям.