Певчие Ада

Щепетнёв Василий

Поторговавшись — поначалу рыбак запросил немыслимые деньги, — он приобрел ЭТО за цену вполне разумную. Приказав матросам поднять ЭТО на борт, он с восторгом первооткрывателя осматривал приобретение. Действительно первооткрывателя, рыбаки не в счет.

Точно в назначенное время «Корнуолл» поднял якорь и вышел в море. Немецкий флот был уже не тот, что в начале войны, тем не менее приходилось соблюдать осторожность.

Моряки соорудили для твари загончик, сверху навесили брезент. Судя по виду, чувствовала себя тварь превосходно — высасывала рыбу (пищеварение ее, будучи внешним, напоминало пищеварение паука), шевелила отростками и — менялась. Она претерпевала метаморфозу!

Водсворт

дважды в день зарисовывал тварь, отмечая, как гладкое туловище покрывалось узлами, как из одних узлов вдруг прорезалась дюжина глаз, из других — щупальца, из третьих органы, назначение которых пока оставалось непонятным.

Через три дня последняя рыбина была съедена. Водсворт надеялся встретить норвежских рыбаков и пополнить запасы, но море было пустынно — они шли в стороне от привычных путей.

Попытки скормить твари сухари, солонину и консервы потерпели неудачу. И тогда страх поселился на судне. Матросы старались держаться от загончика подальше, и начинали роптать, требуя либо убить существо, либо бросить его за борт. Капитан и судовладелец (Водсворт зафрахтовал «Корнуолл», разумеется, за казенные счет но от своего имени) ворчал, но Водсворт только посмеивался. Он знал, как решить проблему.

Экипаж «Корнуолла» насчитывал двенадцать человек. На землю в Ле-Руике сошли семеро. Капитан показал, что остальные еще в Норвежском море спустились в шлюпку, чтобы обследовать остров, но немецкая субмарина всплыла а поверхность и расстреляла шлюпку из пулемета.

Команда «Корнуолла» была потрясена гибелью товарищей. Все моряки были мрачны и неразговорчивы, и на расспросы не отвечали ничего.

Капитан нанял новых матросов — ввиду военного времени это были весьма пожилые люди, но ведь и пожилым нужны деньги. Водсворт купил три дюжины овец, изрядное количество рыбы и погрузил все на борт.

В порт назначения, Абердин, «Корнуолл» не пришел. Быть может, шхуна вновь встретилась с немецкой подлодкой. Или шторм, пронесшийся на следующий день, пустил ее ко дну?

Правда, год спустя люди якобы видели Водсворта в Порт-о-Пренсе. Его или его двойника, поскольку тот человек называл себя русским князем Хвощанским, хотя говорил по-английски превосходно. Но эти русские князья часто говорят по-английски не хуже выпускников Оксфорда...

Певчие Ада

Прибегнуть к помощи князя Хвощанского надоумил Разумовского портовый фактор, принимавший в нем самое живое и неподдельное участие. Разумовский русский, и Хвощанский русский, Разумовский эмигрант, и Хвощанский эмигрант, наконец, граф Разумовский — большой дворянин, и князь Хвощанский особа исключительно знатная, объяснял фактор. То, что Разумовский оказался на гаитянском берегу без гроша в кармане есть каприз судьбы, не более. Стоит попросить князя о поручительстве, и тогда каждый судовладелец охотно доверит господину Разумовскому свою шхуну, иначе и быть не может.

Разумовский соглашался с доводами фактора, да и отчего же не соглашаться — выбирать не из чего. Русских эмигрантов всюду встречали, как бедных родственников, что в Берлине, что в Париже, что в Стамбуле, хочешь жить — живи, как хочешь. Гаити не исключение. Богатый соотечественник — какой никакой, а шанс. Пообещав фактору завтра с утра отправиться прямо в поместье Бельвью (тот намекнул, что нужно поторопиться, ибо Хвощанский мог отправиться на недельку-другую-третью в Нью-Йорк, а оттуда и дальше), Разумовский распрощался с мосье Дежо и на последние медяки пошел обревизовывать портовый кабачок. Там он осторожно (поскольку начал рассматривать Хвощанского как своего рода собственность) расспросил аборигенов-креолов (себя они считали

гаитянцами), не знают ли они его старого приятеля по царскосельскому лицею, князя Хвощанского, забыл, как бишь его зовут, Игорь Николаевич или Аристарх Денисович, а, может, иначе, князей в России много, всех не упомнишь. Но креолы французский язык Разумовского понимали плохо и просто отворачивались, не говоря ни слова в ответ. Лишь один молодой парень на креольском французском (который понять было весьма сложно даже уху Разумовского, натаскивавшего во время оно сынов малороссийских помещиков для поступления в университет), парень, выпивший много крепкого, но очень дешевого рома, сказал, что в поместье Бельвью не пойдет ни за какие сокровища мира, поскольку лучше быть вольным бедняком, чем рабом барона Субботы. На парня тут же зашикали и оттеснили от Разумовского, верно, чтобы не позорил родину перед иностранцем.

Причем тут барон, если Хвощанский князь? Да и суббота была вчера, а не сегодня.

От раздумий отвлекли американские моряки — пришли и выгнали всех прочь. Горе покоренным. Разумовский не стал доказывать, что он не гаитянин, сам ушел.

Поход в Бельвью занял два дня. Путешествовал Разумовский не один, а со старым товарищем, мичманом Лихановым, делившем с ним хлеб и ром чужбины. Разумовский по-своему любил пьянчугу еще и потому, что тот плавал под его началом вплоть до затопления «Громовержца» на крымском рейде.

Направление Разумовский знал, да еще первые пять миль удалось проехать на повозке. Дело подпортил Лиханов, принявшийся объяснять вознице, что они не просто так, не голь перекатная, а едут к их сиятельству князю Хвощанскому, что изволит проживать в одном из своих поместий Бельвью. Так себе поместье, вот на Тамбовщине у князя поместье настоящее, с половину острова, по которому они сейчас плетутся, и их сиятельство встретят путников самым радушным образом, поскольку русский русскому всегда поможет, да и друзья они с Хвощанским закадычные.

То ли вознице надоело слушать Лиханова, то ли еще по какой причине, но он вспомнил, что срочно должен ехать в другую сторону и ссадил попутчиков.

Разумовский смекнул, что князя Хвощанского люди недолюбливают и впредь о нем не распространялся сам и заказал Лиханову. Лишь вечером в придорожной таверне он тонко, исподволь стал расспрашивать хозяина, кто и где из больших господ живет поблизости, у кого какое хозяйство, хорошо ли поставлено дело — обычные вопросы ищущего работу человека. Не черную, разумеется, работу, а — управляющего.

Хозяин отвечал коротко, что люди все вокруг достойные, но вакансий нет. Перечисляя поместья, о Бельвью хозяин не упомянул, а троица креолов в дальнем углу, следившая за разговором, явно одобряла краткость и сдержанность. Оставалось пить, закусывать и осматривать афишки, развешенные на стенах. Американские власти обещали вознаграждение за донос, прольющий свет в деле исчезновения американских солдат. Знать бы, куда пропали американцы, да еще целых шесть человек, то можно было бы и к Хвощанскому не идти, купил бы небольшую шхуну и — сам себе хозяин. Но как узнаешь? Спросить? Гаитяне и сами, поди, не прочь получить американские доллары.

Народу за вечер в таверну пришло всего ничего — трое завсегдатаев да он с мичманом, и хозяину не мешало бы быть поприветливее, но нет, старый креол охотно подливал ром, и только. Лишь под конец, устраивая постояльцев на ночлег в «чистой комнате», он пробурчал что-то про глупых поросят, непременно желающих попасть в пасть волка и лишиться последней капли крови. Возможно, это обычай у них такой — на ночь рассказывать сказочку, предположил мичман (Разумовский следил за товарищем и лишнего пить не дозволял).