Пилот-девица
Шрифт:
И вот теперь, когда лиходеи были перебиты, по всем законам божеским и людским требовалось отблагодарить волхва Осьмиглаза за его зоркость и своевременное прорицание.
Было решено, что каждая семья Красноселья отошлет Волхву дары в соответствии со своими доходами и представлениями о ценности содеянного. Проще говоря, дарить решили по принципу "кто во что горазд".
Василисин отец пожаловал Волхву баклажку отменного гречишного меда и диковинное одеяло, что складывалось наподобие кокона у гусениц. Оно было таким теплым, что, как объяснил
Василисе страсть как хотелось такое одеяло. Но, увы, одеял в летающем корабле на всех не хватило.
– Пи-ить... Воды... Пить, Наташенька... Дай... И шоколаду... Я белый люблю... – просил мужской голос. – Воды...
Голос доносился из кустов терна, что с двух сторон оторачивали тропу.
– Эй, кто там? – отважно спросила Василиса.
Она совсем не испугалась. Она вообще не была приучена бояться людей. Зверей – другое дело.
Однако ей не ответили. А голос продолжал увещевать какую-то загадочную "Наташеньку".
"Бредит", – догадалась Василиса. Ей неоднократно приходилось присматривать за болящими и она прекрасно знала, что такое горячка.
В два счета она обошла кусты и на крошечной полянке, поросшей мхом, обнаружила... немолодого, заросшего многодневной щетиной, тощего как скелет человека.
Одежда на найденыше была грязной, волосы спутаны, а рана – да-да, он был ранен в бедро – казалось, набухла от спекшейся крови.
Комары и мухи на этой печальной картине тоже присутствовали. И не только присутствовали, но и сладко пировали, не встречая отпора.
Василиса присела рядом с мужчиной, разогнала насекомых и еще раз внимательно осмотрела несчастного.
Лицо незлое. Пожалуй, даже доброе. Но грешное. Лицо потерявшегося в жизни человека. Человека, от которого отвернулись его боги.
В правой руке человек-скелет из последних сил сжимал почти пустую флягу.
Василиса аккуратно вытащила флягу. Понюхала горлышко.
"Тьфу... Бражка! И до чего же смрадная!" – Василиса поморщилась и едва не чихнула.
– Пить... Пожалуйста... – просил мужчина, не открывая глаз.
Василиса шустро поставила заплечный ларь на землю и достала оттуда бутыль с колодезной водой.
Смочила растрескавшиеся губы несчастного. Затем капнула ему влагой на язык. И наконец влила в рот водицы.
Стоило мужчине проглотить первые два глотка, как он очнулся. Тотчас отпрянул от Василисы, как от привидения. Закашлялся.
– Ты кто такая?.. – спросил мужчина надтреснутым голосом. – Смерть?.. Моя смерть?
– Я-то Василиса. А ты? – спросила Василиса, как вдруг ей в голову пришла страшная догадка. – Неужто один из лиходеев?
– Я пилот... Я управляю... флуггером... Дядя Толя меня зовут, – отвечал человек.
– Знаем мы ваши флуггеры! Налетаете, скот наш крадете – и к себе, на небо. Ворье! – с осуждением промолвила Василиса. – Сейчас сдам тебя нашим, деревенским, им и будешь рассказывать про
Отважной девушке даже на ум не приходило, что этот раненый, горячечный мужчина может в ответ на ее угрозу попросту выхватить пистолет и в один момент оборвать ее жизнь. К счастью, дядя Толя не собирался этого делать – три дня в лесу его многому научили. В частности, пробудили зачатки религиозного чувства и совести.
– Постой, егоза! – взмолился он. – Не надо меня к деревенским... Они и так вдосталь людей положили... Теперь ни один траппер к вам до скончания века не сунется... А я старый больной человек... Пилот вдобавок... Пока эти гады баранов крали, я в кабине сидел... Я потому и уцелел, что к паскудствам этим не причастен. Просто дал деру... В последний момент.
– А раненый чего тогда?
– Так ваши подстрелили, когда бежал... Я может сейчас умру... И не придется меня никуда сдавать...
Василиса посмотрела на черные впадины его глазниц, на иссушенные жаждой губы и подумала: "И впрямь умереть может". Главное же она нутром чувствовала: не заслуживает этот человек, чтобы ее братья его на рогатину подняли. А ведь эти так и сделают, тут никаких прорицаний Осьмиглаза не требуется.
– Дай еще водички, доченька... – попросил дядя Толя.
– Какая я тебе доченька? Внученька может еще, – проворчала Василиса. Бутылку с водой однако же дала. – Какой же вы жалкий, дяденька. И больной. Хуже пса шелудивого...
– Ну и образы у тебя, егоза, – хмыкнул дядя Толя и вновь присосался к бутылке. – Да что ж так сушит-то, итить его двести! – добавил он, не обращаясь уже ни к кому.
На обратном пути от Осьмиглаза Василиса вновь завернула на полянку к дяде Толе.
День уже клонился к вечеру. Покрывало мягкого мха прорезали длинные тени деревьев.
Как ни странно, дядя Толя оказался на месте.
Он уже не бредил, он спал, причем умиротворенно – с улыбкой неземного довольства на некрасивом, небритом лице.
– Вот, держите, я вам лекарство принесла, – Василиса растолкала спящего. – Волхв сказал, оно и покойника на ноги поднимет, – пояснила Василиса недоуменно вытаращившемуся дяде Толе.
– Волхв – это врач ваш, что ли?
– Почему врач? Он не врет! Всю правду говорит! Всегда! – твердо сказала Василиса.
Вначале дядя Толя хотел спорить. Но потом передумал, махнул рукой и принял лекарство. Тотчас же отпил из бутылки. Поморщился. Икнул.
– А что, вдруг и правда поможет – чем черт не шутит?
Василиса кивнула.
На самом деле, когда она брала у Волхва лекарство, в ее душе шла настоящая борьба.
Сказать ли Волхву для кого? Или не сказать? Или зачем говорить, если он, Волхв, ясновидящий, и все уже сам должен был понять? А если понял и не возражает, значит вроде как одобряет. А если б не одобрял, то сказал бы: Василиска, не водись с этим поганым дядей Толей, пусть его зверье дикое зажрет!