Пиппа проходит
Шрифт:
не съедим! Да ты, кажется, та самая, в кого так влюбился прекрасный и
богатый англичанин? Я тебе все об этом расскажу.
IV
Дворец около собора. Монсеньор, отпуская своих приближенных.
Монсеньор. Спасибо, друзья! большое спасибо. Я теперь хотел бы жить главным образом для того, чтобы вознаградить каждого из вас. О большинстве я уже знаю кое-что. Что, стол на крыт? Benedicto benedicatur… уф… уф! О чем я говорил? Да, как ты, Уго, заметил, погода мягка и совсем не похоже на зиму, но я сицилианец, ты знаешь, и дрожу во время ваших здешних июлей: конечно, однажды летом в Мессине, когда мы, священники, шли в Вознесенье процессией через большую
площадь, ты мог бы видеть, как внезапно самые толстые наши восковые свечи вдруг переламывались
Остальные покидают комнату.
Я давно хотел поговорить с тобой, Уго!
Управляющий. Угучио.
Монсеньор.…Гучио Стефани, мой друг! из Асколи, Фермо и Росомбруно; мне действительно нужны указания о твоем управлении делами моего бедного брата. Уф! Я никогда не успею просмотреть и трети твоих отчетов. однако съесть разве что-нибудь, прежде чем мы примемся за зто! Неужели ты так застенчив? Для меня достаточно корки хлеба и воды.
Управляющий. Вы выбрали именно эту ночь, чтоб расспросить меня?
Монсеньор. Эту ночь, Уго. Ты управлял делами моего покойного брата после смерти нашего старшего брата четырнадцать лет и один месяц без трех дней. Третьего декабря…
Управляющий. Если вы так хорошо знакомы с делами вашего брата, вы не захотите начать с той поры; они едва ли вынесут, чтобы их рассматривали с той поры.
Монсеньор. Да, да, уф, уф! Здесь внизу одни лишь разочарования. Я замечаю большое вознаграждение, выданное тебе этого третьего декабря. Кстати, о разочарованиях! Здесь был юноша, Юлий, иностранный скульптор, которого я всячески старался выдвинуть, чтобы церковь выиграла, благодаря нам обоим: он подавал большие надежды и вдруг извещает меня, что в его понятиях об искусстве произошла какая-то удиви тельная перемена; вот его письмо: «До сих пор у него не было ни одного отчетливо постигнутого идеала. Но с тех пор, как рука научилась управлять резцом, он упражнялся в выполнении идеалов других людей, и в самом совершенстве, которого он достиг, он предвидит свою окончательную гибель — его рука бессознательно будет продолжать ход прежних лет, и, благодаря роковой опытности, воспроизводить старые типы, никогда не позволяя новым явиться его духу, есть лишь один способ спастись — это доверить девственный тип такой же девственной руке; вместо того, чтобы быть скульптором, он станет художником и будет писать, а не высекать свои характеристики». Создаст, смею сказать, школу, как Корреджио. Что ты об этом думаешь, Уго?
Управляющий. Корреджио, художник?
Монсеньор. Безумный Юлий! Но в конце концов, почему безумный? Его, по всей вероятности, постигнет полная неудача; но если возникнет новый художник, то разве не тем же путем, ну, благодаря поэту, музыканту (люди, постигшие и усовершенствовавшие идеал по какому-нибудь иному методу); он переведет его на свой язык и избежит, таким образом, наших условных путей, благодаря полному незнанью их. Ну, Уго? Если ты не голоден, то говори, по крайней мере, Уго.
Управляющий. Господин, я не могу больше выносить этого способа. Сначала вы собираете группу, в которую вхожу и я, потом понемногу рассеиваете ее, всегда останавливая меня своей улыбкой, и поступаете так до тех пор, пока я не оказываюсь один перед вами, один посреди четырех каменных стен. Ну, а теперь? Кончите эту шутку, эту болтовню. Что вам от меня нужно?
Монсеньор. Уго…
Управляющий. С первой минуты вашего приезда я чувствовал на себе эту улыбку, когда вы расспрашивали меня то о том, то о другом пункте в бумагах. Почему ваш брат подарил мне эту виллу, это имение и что означал ваш всегдашний кивок в конце?
Монсеньор. Может быть, я просто не хотел здесь громкого раз говора: если ты хоть раз заставишь меня кашлянуть, Уго!
Управляющий. У меня есть подписи и печать вашего брата ко всему, что я имею. Теперь спросите меня, за чтоб Какую услугу оказал я ему — спросите меня!
Монсеньор. Лучше нет — я бы вскрыл прошлое несчастье, разоблачил бы слабости моего бедного брата. Кстати, Маффео из Форли (это, я забыл заметить, и есть твое настоящее имя), было ли когда-нибудь снято
Управляющий. Нет и не должно было быть, потому что, когда я убил для вашего брата его друга Паскаля…
Монсеньор. Ах, вот как! Значит, он воспользовался тобой для этого дела? Ну, что же, я должен оставить за тобой, как ты говоришь, и эту виллу, и это имение из боязни открыть миру, что мои родственники были не очень высокой марки? Маффео, моя семья самая древняя в Мессине, и век за веком мои предки оскверняли себя всяким злом, какое только существует под этим небом: мой собственный отец… мир его душе! У меня есть, я знаю, часовня, где он покоится, и мне надо ее поддерживать: оба мои покойные брата были — ты отлично знаешь чем. Я, самый младший, мог бы соперничать с ними если не в их богатстве, то в пороках, но я с детства ушел от них и потому не соучастник их мучений. Моя слава идет из другого источника, или если из этого, то только для кон траста, потому что я епископ, я, брат твоих хозяев, Уго. Я надеюсь, однако, исправить немного причиненное зло; по скольку дурно добытые сокровища моего брата достаются мне, я могу изменить последствия его преступлений; и ни один грош не спасется от меня. Маффео, шпагу, которую отталкиваем мы, мирные люди, вы, хитроумные мошенники. подымаете и совершаете убийство; подлецы хватаются за случаи, от которых отказываются добродетельные люди. От того, что для моего удовольствия, помимо других соображений, моя пища — просяной хлеб, мое платье — власяница и мое ложе — солома, разве я обязан поэтому позволить вам, подонкам земли, соблазнять бедных и невежд пышностью. которая, как они, конечно, подумают, искупает гнусности. так исключительно и необъяснимо связанные с нею? Разве я могу допустить виллам и имениям перейти к тебе, убийце и вору, чтобы посредством их ты порождал других убийц и воров? Нет… если бы только мой кашель позволил мне говорить!
Управляющий. Чего мне ждать? Вы накажете меня.
Монсеньор. Должен наказать тебя, Маффео. Я не имею права пропустить такой случай. Мне надо искупить целые века преступлений, и у меня всего месяц или два жизни, чтобы сделать это! Как смел бы я сказать…
Управляющий. «И остави нам долги наши»…
Монсеньор. Друг мой! Именно оттого, что я признаю себя на стоящим червем, беспредельно грешным, я отвергаю ту линию поведения, которую ты, вероятно, мог бы приветствовать: разве я должен прощать? Я, у которого нет ни малейшего повода предположить, что самые мои ревностные усилия избавят меня от смертного греха, и тем более других. Да, я грешу, но я не хочу удвоить мой грех, позволив грешить и тебе.
Управляющий. А предположите, что эти виллы не вашего брата, чтобы давать, и не ваши, чтобы брать? О, вы слишком поспешны.
Монсеньор. 1, 2, — нет, 3? Да, можешь ли ты прочесть письмо №3, полученное мною из Рима? Именно на основании упомянутого там подозрения, что один ребенок моего покойного старшего брата, которым унаследовал бы его имение, был убит в детстве тобою, Маффео, по приказанию моего второго брата; именно поэтому папа приказывает этого Маффео к достойному наказанию, но и приложить все усилия, как церковному опекуну этого наследства, собрать его часть за частью все равно как, когда и где. И в то время как ты грызешь себе пальцы, полиция занята опечатыванием твоих бумаг, Маффео, и мне стоит только возвысить голос, чтобы призвать моих людей из соседней комнаты и расправиться с тобой. Но я хочу исповедовать тебя спокойно и избавить себя от лишнего крика. Ну, голубчик, разве я не знаю этой старой истории? Наследник между следующим наследником и его злодейским орудием, последствия их заговора и жизнь ужасов, подкупов и зловещего улыбающегося молчания? Ты задушил или зарезал ребенка моего брата? Ну же!
Управляющий. Лучше и не рассказать этой старой истории! Разве когда-либо такое орудие достигало подобных результатов? Или дитя улыбается ему в лицо, или, скорее всего, оно не так глупо, чтобы вполне предаться во власть своего хозяина, дитя всегда выживает, как вы говорите, все равно как, где и когда!
Монсеньор. Лжец!
Управляющий. Ударьте меня! Ах, так наказать мог только отец; по крайней мере, я буду спать крепко эту ночь, хотя бы завтра меня ожидала каторга; потому что какую жизнь я вел до сих пор! Карло из Сезены напоминает мне о своем со общничестве всякий раз, как я плачу ему его ренту (что обыкновенно бывает три раза в год). Если я сделаю ему замечание, он во всем исповедуется доброму епископу — вам.