Пиппа проходит
Шрифт:
Ну, говорите же!
О, час грядущий!
Из камня должен я иссечь Тидея;
Но как работать мне, когда вы здесь?
Где мне поставить вас? А ведь когда-то,
Трудясь над глыбой, здесь я видел небо
Без вас! Ах, буду ль я работать вновь —
Вновь обрету ли старые привычки —
Велю ли замыслу быть неподвижным,
Пока он переносится на камень?
И буду ль грезить возле вас, о, правда —
Живая правда, что садится, ходит
Со мной?
Ну, говорите!
Нет,
Смотрите, ваши письма! Я придумал
Запрятать их в Психеину одежду;
Которое же больше выпадает?
А… это, что лучом упало лунным
В мой мир!
О, этот взор опять свершает
Обзор меланхоличный, милый, тихий
Всей комнаты, чтоб вновь остановиться
На мне с тоской и неким удивленьем,
Как будто дух по воле Бога мучит
Наш мир и, вдруг остановившись, смотрит
Мгновенье с изумленьем и печалью
На все, что нежно и должно погибнуть!
На книги смотрите? Пусть будут в радость
Им тоже ваши первые слова:
Вот здесь Колутус… [5] скриб Виссариона
Его писал лазурным, бурым, красным —
Прочтите строчку… Нет, Гомер сначала
Пусть мне дохнет из уст моей гречанки!
Вот Одиссея грубый черный шрифт,
С засушенными желтыми цветами,
Чтоб открывать великие места;
«Т а к о н с к а з а л и в А н т и н о я б р о с и л
С в о й д р о т»… цветок скрывает остальное!
5
Греческий поэт, живший в Египте (примеч. Н. С. Гумилева).
Опять глядите? Там мои статуи!
Здесь не смотрите — этой надо в бронзе
Быть отлитой. Вот воин Алеманов,
Жезл на бедре, из золота и черни.
Нет, повернитесь к этой! Не узнали?
Я думал, вы узнаете себя,
Какой я представлял вас — Ипполитой
Нагой на нумидийском скакуне!
Вы помните? «Лепи в рельефе смелом, —
Писали вы, — пока я не приду,
Афинянина, как у нас водилось,
Танцующего и в венке лавровом,
Что встал под миртовой поднятой веткой».
«И п а р х а с м е р т ь х в а л и т е, — кличут гости, —
П о к а н а д г о л о в о й т в о е ю м и р т
П е в ц а и в о и н а: в с т а в а й т е в с е».
И вашу мысль я выразить старался!
На круглом диске только куча рук,
Разбросанных везде и отовсюду,
Но все сходящиеся посредине —
Все служат рамой одному лицу
Певца, что с просветленными очами,
Очами, обращенными вовнутрь,
Где призрачные образы родятся,
Поет, не замечая арки рук,
Ни капанья вина с промокших листьев
Над
Фиалок и петрушки на земле, —
Поет, и дух-хранитель в промежутках
Его победный одобряет гимн!
Но ты скажи мне «хорошо» — скажи!
Ведь ты глядишь — о, это не мечтанье!
Материя моей же жизни, мрамор
Вплоть до молчанья! Раньше чем нашел
Я Фину во плоти, я приучался
Материю во всей природе видеть,
Чтобы рождалась лучшая в искусстве:
Все вещество к одной стремилось форме
Прекраснейшего тела человека…
Его напоминающие зерна
Везде — цветы, деревья, плод хотя бы…
Над персиками розовая форма
Их продолжает, к ним склонясь, как пчелка,
И розовые члены в чаще — видишь,
Как вся Дриада из плода возникла!
Но можно быть и мастером материй,
В них скрытые способности ловить!
От глины с легкой, нежной оболочкой,
Что придает воздушным поцелуям
Фигуру странную в жемчужном свете, —
До стали повелительной и хрупкой,
Уверенной, что выражает мысль,
Из мира прямо взятую: но мрамор! —
Покорный мне, как будто существо
Святое, первобытное, из сердца
Земли, там, где само родит само,
В котором ты найдешь и все другое;
До воздуха его вы истончите,
В алмаз сгустите; разве нет металла
Под пятнами, где мой резец проходит?
Не мясо — там, где обнажаю я
От клочьев сине-кровяные вены?
Не пламя — в тех извилинах, где, быстрым
Снарядом, метко пущенным, сраженный,
Краснеет он, и жар встает и бродит
На этом месте?..
Фина, что с тобою?
Бледнеют щеки, взор темнеет тихо!
А, ты умрешь — я знал, что ты умрешь!
Фина
(начинает после того, как он долго молчал)
Теперь конец… Конечно, надо было
Прийти концу! К чему ж мне говорить
Их речь нелепую? Да я не вспомню
И половины; мне теперь нет дела
Ни до Натальи старой, ни до них.
А вы — что вы? — и если не скажу
Я слов, что натвердила мне Наталья,
То только для того, чтоб удержаться
На высоте, куда ваш голос поднял
Меня, и вновь внимать ему. Но вы
Начнете ли опять, теперь, оставив
Жизнь музыки и вместе с ней меня?..
Начните же, и будем мы, как раньше,
Над миром.
Как глаза красивы ваши!
Ах, если б я смотрела снизу вверх
На них всегда, — мне кажется, весь грех,
Вся память о свершенном зле иль муке —
Все пролилось бы ниже, до земли,