Пир
Шрифт:
– Только не спешите, умоляю вас, не спешите… – прошептал Бурмистров.
Володя налил ей пива. Оля поднесла вилку с кусочком мяса к губам, сняла мясо зубами и стала медленно жевать, глядя в тарелку.
Жилистое смуглое тело Бурмистрова словно окаменело; вцепившись руками в край стола, он смотрел на Ольгин рот; мутные глаза его выкатились и остекленели, словно ему вкололи большую дозу неизвестного наркотика.
– И это нэ… – пролепетали его посеревшие губы. – И это нэ…
Витка и Володя во все глаза смотрели на него.
«Чувачок балдеет, а?! Убиться веником…»
«Пиздец
Оля ела, дав себе жесткий приказ ни разу не взглянуть на Бурмистрова. Сначала это получалось, и она даже не особенно спешила, накалывая вилкой палочки картошки и подгребая зеленый горошек. Но бормотание Бурмистрова становилось все настойчивей; из его груди что-то рвалось через рот со сжатыми зубами, плечи вздрагивали, голова мелко дрожала.
– Это нэ! И это нэ-э-э! И это нэ-э-э!
«Не смотри!» – снова приказала себе Оля, накалывая очередной кусок мяса, отрезая и макая в загустевший желток остывшего яйца.
Бурмистров причитал и трясся все сильнее, в острых углах губ его проступила пена.
– И это нэ-э-э! Это нэ-э-э! И это нэ-э-э-э!
Не выдержав, Оля глянула. Ее передернуло от остекленевших глаз, она поперхнулась, тут же вспомнив картину Репина «Иван Грозный убивает своего сына». Володя протянул стакан с пивом.
«Не смотри же, дура!» – зло сказала она про себя, отпивая из стакана.
Сквозь желтое пиво голубая рубашка Бурмистрова была цвета водорослей.
– И это нэ-э-э! Это нэ-э-э!
Оля почувствовала, что ее сейчас вырвет.
«Думай про море!» – приказала она себе и вспомнила, как они с Володей заплыли ночью на платформу и долго занимались там любовью на теплом, не успевшем остыть железном полу. Витка осталась тогда на берегу и с двумя местными парнями пекла на костре мидии. Володя поставил Олю на колени, вошел в нее сзади; Оля прижалась щекой к гладкому железному полу, слушая, как бьет по платформе несильная волна…
Насадив последний кусочек мяса, она подтерла им яичный желток и отправила в рот.
– И это нэ-э-э-э-э! – затрясся и заревел Бурмистров так, что в вагоне-ресторане стало тихо, а официант поспешил к их столику.
– Что такое? – насупленно подошел он.
– Все… нормально, – стряхнул первым оцепенение Володя.
Обмякший Бурмистров с отвисшей губой и вспотевшим лицом по-прежнему смотрел на Олин рот.
– Вам что, плохо? – прищурился официант.
– Да нет, все нормально, – ответил за него Володя. – Вы… посчитайте нам.
– Четыре двадцать, – сразу сказал официант.
Володя протянул пятерку и стал вставать. Сразу встали Оля и Витка. Бурмистров сгорбленно сидел, шевеля мокрыми губами.
– Дайте пройти, – сказал Володя.
Бурмистров встал, шагнул в проход. Официант протянул Володе сдачу, но тот отрицательно мотнул головой и, взяв Олю за руку, повел к выходу. Витка заспешила следом, усмехаясь и виляя худыми бедрами.
Бурмистров стоял, ссутулясь и глядя в пол.
– Вам прилечь надо, – коснулся его взмокшей спины официант, окончательно для себя решивший, что у Бурмистрова просто очередная фаза длительного отпускного запоя.
– А? – поднял на него глаза Бурмистров.
– Отдохните,
Бурмистров повернулся и пошел.
В купе Оля забралась наверх, а Витка и Володя внизу обсуждали сумасшедшего Бурмистрова. Четвертый сосед по купе – полный словоохотливый бухгалтер из Подольска – громко спал на нижней полке, приняв пару стаканов «Перцовой» и закусив мелитопольской колбасой.
– Я даже пиво не допил! – Володя достал колоду с картами. – Какая там «Таганка»! Тут просто фильмы ужасов, Хичкок! В умат полный!
– Оль, я боялась, что ты подавишься! – Витка возбужденно терла перед собой узкими ладонями. – Ну, чуваки, ну это я не знаю что! У меня Марик три месяца в дурдоме пролежал, много чего порассказывал, но – такое!
– Оль, а деньги точно у тебя? – засмеялся Володя. – Может, нам это все померещилось? Пиздец какой!
– Мне кто-то обещал не материться больше. – Оля смотрела на хромированную ручку в сером потолке купе.
– Чуваки, а давайте вечерком перед Москвой по второму заходу в ресторацию? – предложила Витка.
– И опять он к нам подсядет! – затрещал колодой Володя.
– С вечерним тарифом! Полтинник, за поглядку, а?! Ольк, я тебе свою помаду одолжу!
Витка и Володя захохотали так, что бухгалтер перестал храпеть и забормотал во сне.
Оля смотрела в потолок, водя рукой по желтой рифленой поверхности стены.
«Много больных… – подумала она и зевнула, вспомнив, как с Таней Баташовой случился эпилептический припадок на экзамене по гармонии. – Хорошо, что меня не вырвало. Уши у него какие-то… как у мальчишки. Идиот».
Она закрыла глаза и задремала.
Ей приснилось, что она в Кратово, едет на велосипеде брата со скрипкой в футляре за спиной на улицу Чехова к старикам Фатьяновым, разводящим тюльпаны, где дирекция Гнесинского училища организовала Тайное Выпускное Прослушивание, на котором будет Павел Коган; она сворачивает на улицу Маршала Жукова и видит, что во всю длину и ширину улицы пролегает глубочайшая траншея, а на весу по улице проложен монорельс; он сверкает на солнце; «Как же проеду? Я опоздаю!» – с ужасом думает она; внизу в траншее копошится очередь за квасом; «Девушка, тебе надо шины снять!» – советуют снизу. «Как я сниму? У меня нет инструментов!» – холодеет она. «А ты монтера попроси!». Оля подымает голову и смотрит вверх; там, на соснах живут монтеры со стальными когтями на ногах; монтер спускается к ней с сосны. «У нас у всех по два топора!» – говорит он и достает два огромных топора; топоры сверкают на солнце; монтер, крякая, ловко срубает шины с колес велосипеда. «Спасибо!» – радуется она. «Плати!» – загораживает монорельс монтер. «Чем же я заплачу?» – «Жареным мясом! У тебя же мясные галифе! Все лето небось растила!» Оля смотрит на свои ноги в шортах: на бедрах у нее ужасные наросты из жареного мяса. «Стой нормально!» – приказывает монтер и двумя ударами стесывает мясные галифе. «Я из них солонину сделаю! Поезжай, не задерживай, я стрелку перевел!» – кричит монтер ей в лицо; Оля ставит обод переднего колеса на монорельс, отталкивается ногой от земли, едет над бездонной траншеей.