Пир
Шрифт:
– Вот… здесь, – показал рукой Бурмистров и засуетился. – Проходите… пожалуйста, раздевайтесь.
Он помог ей снять плащ, Оля положила футляр со скрипкой на холодильник в коридоре, вошла в комнату. Бурмистров лихорадочно скинул плащ, провел ладонями по редким, обрамляющим плешь волосам.
– Ольга, присаживайтесь, пожалуйста.
– Можно, я руки помою?
– Конечно, прошу…
Он включил свет в ванной, открыл дверь.
Моя руки над раковиной с ржавым потеком, Оля смотрела на себя в зеркало.
«Пора-пора-порадуемся
Она вытерла руки стареньким махровым полотенцем, вошла в комнату и села за стол. Бурмистров исчез на кухне и вернулся с блюдом в руках. На блюде лежали куски жареной курицы с вареным картофелем и огурцами. Он зашел справа от Оли и стал осторожно наполнять ее тарелку.
– Это вы сами приготовили? – спросила Оля.
– Нет, что вы… я готовить совсем не… это… – Закончив, он скрылся с блюдом на кухне, быстро вернулся, снял с кровати подушку и, держа ее перед собой, встал перед Олей.
– А это зачем? – посмотрела она на подушку.
– Это… так… чтобы не очень громко… – забормотал он начинающим дрожать голосом. – Пожалуйста… можно… пожалуйста… прошу вас…
– А попить нет ничего?
– Это не надо… нельзя, – твердо произнес Бурмистров. – Ешьте, пожалуйста.
«Вот те новость!» Оля выбрала кусок поаппетитней, отрезала сочного куриного мяса и отправила в рот.
Лицо Бурмистрова мгновенно побледнело, глаза выкатились.
– И это… и это… – жалобно забормотал он.
Ольга стала есть. Курица была хорошо приготовлена.
– И это нэ-э-э… и это нэ-э-э! – замычал Бурмистров, обняв подушку.
«Наверно, курица с рынка, парная… – думала Оля, неторопливо разжевывая и глотая мясо. – Он что, снимает эту квартиру? Или знакомых просто… Ремонта лет двадцать не было… и мебель – „гей, славяне!..“»
Тело Бурмистрова охватила дрожь, он набирал со всхлипом воздуха и ревел в подушку свое «это нэ!», неотрывно глядя на куски мяса, исчезающие в Олиных губах. Дрожащие ноги его подкосились, он упал на колени.
«Смотри вокруг, вокруг…» – приказывала Оля себе.
На стареньком телевизоре стоял пластмассовый ослик.
«Иа-иа! – глянула на него Оля и чуть не поперхнулась. – И запить нечем… не спеши, дура…»
Крики Бурмистрова усилились и перешли в нечленораздельный рев, его лысина тряслась.
Оля проглотила последний кусок и отодвинула тарелку.
Бурмистров сразу смолк, обмяк и выпустил подушку из рук. Отдышавшись, он вытащил из кармана платок, вытер мокрое лицо.
– Все? – спросила Оля.
– Да, да… – Он громко высморкался.
Она встала из-за стола, прошла в коридор и стала одеваться.
– Сейчас… – заворочался на полу Бурмистров, вставая.
Прошел в коридор, помог Оле надеть плащ и протянул деньги – 125 рублей.
– Вы тогда забыли взять.
«Помнит… – Оля
– Извините, Ольга… я… не могу… не смогу вас проводить… – пробормотал Бурмистров.
Выглядел он жалко.
– Тут рядом, – Оля повесила футляр на плечо.
– Через месяц… прошу вас… – Он смотрел себе под ноги на зашарканный паркет.
Оля молча кивнула и вышла.
Спустилась в лифте, тупо читая похабные надписи на деревянных дверках, вышла из сумрачного подъезда и направилась к метро.
Стоял пасмурный сентябрьский день. Но дождя не было.
«Пить хочу», – заметила Оля автомат с газировкой.
Подошла. Автомат работал, но стаканов не было. Оля вошла в продуктовый магазин. В мясном отделе толпилась очередь. Послышалась женская брань, кто-то кого-то отталкивал от прилавка. Из очереди выбралась раскрасневшаяся женщина с авоськой. Из авоськи торчали четыре пары желтых куриных ног. Женщина на ходу полуобернулась к очереди и громко произнесла:
– Курятины ей захотелось! Рвань!
И вышла из магазина.
Приступ смеха обрушился на Олю. Она громко рассмеялась, скорчилась, закрыв рот обеими ладонями, шатаясь, побрела в бакалейный; там смех согнул ее пополам, футляр слетел с плеча, она едва успела поймать его и захохотала так, что в полупустом бакалейном все притихли. Слезы брызнули у нее из глаз. Привалившись к обложенной белым кафелем колонне, Оля смеялась, стоная и качая головой.
– Смешинка в рот попала? – окликнул ее продавец консервов.
Оля вытерла слезы.
– У вас есть минеральная?
– «Дрогобыч».
– А… в стаканы вы наливаете?
– Нет. – Он с улыбкой разглядывал ее.
Оля вышла из магазина. Доехав до метро «Октябрьская», села на 33-й, вышла возле магазина «Минеральные воды» и жадно выпила два стакана боржоми.
«125 рублей! Он не дал мне хлеба, – вспоминала она, идя пешком домой на улицу Губкина. – И пить запретил. Почему? И не просил еще поесть, хотя там осталось еще… Да. Если человек идиот, то это надолго. 125 рублей… Ужас! А началось-то все на пляже в Кацивели. Сидел, сидел рядом в бумажной шапке с кульком черешен, а потом подошел: „Угощайтесь“. И я взяла».
Дома ее ждали тихая мать (шумный отец-профессор был в университете), красный сеттер Рэдди, судак по-польски с рисом и бесконечный Пруст.
Отказавшись от обеда, она прошла в свою комнату, набрала номер Володи, чтобы рассказать ему все, но, едва он подошел, положила трубку.
– А зачем? – спросила она свое отражение в зеркале шкафа. – Пусть никто не знает.
Назавтра она купила у скрипичного спекулянта две струны (ля и ми) фирмы «Пирастро» по сорок рублей за каждую, а в комиссионке на Сретенке французский сине-белый шарфик за 32 рубля 50 копеек.