Пир

Сорокин Владимир Георгиевич

– Собирай вещи, и поехали.

– Ну, зайчонок, давай все обмозгуем трезво, давай не будем пороть го…

– Мне надо в Москву!! – закричала Оля. Они вылетели вечерним рейсом.

Москва встретила широкой темнотой пыльных улиц и родными дикими запахами.

Ночь Оля проспала с реладормом, а утром, едва она проснулась, Алеша объявил ей:

– Зайка, я еду за доктором.

– Мне не нужен никакой доктор, – потянулась она.

– Это толковый невропатолог, посмотрит тебя. Лежи и жди нас.

Алеша ушел.

Оля

быстро встала, оделась, причесалась, глотнула воды, нашла деньги и вышла из квартиры. Голова кружилась, но работала удивительно четко и быстро. Оля чувствовала, что она очень слаба, но одновременно она с нежным удовлетворением ощущала себя сильно помолодевшей.

На проспекте Королева она поймала машину:

– Мясницкая.

Она помнила, как однажды Лошадиный Суп остановил там машину и ненадолго зашел в свой офис.

Выйдя из машины на Мясницкой, она быстро нашла этот серо-розовый, недавно отреставрированный дом с позолоченной доской. На доске было выгравировано:

Акционерное общество

ПРАГМАС

Оля вошла в дверь.

В большой бело-голубой прихожей маячил охранник в черной униформе и сидела девушка-вахтер.

– Здравствуйте, вы к кому? – улыбаясь, спросила она.

– Я к вашему… начальнику, – заговорила Оля и поняла, что забыла фамилию Лошадиного Супа, вспомнив только его имя – Борис.

– А у нас их целых два, – улыбалась девушка. – Вы к директору или к председателю?

– Я к Борису… – начала Оля.

– …Ильичу? – подхватила девушка. – Вам назначено?

– Нет. Я… по личному делу.

– Вам повезло, он у себя. Как о вас доложить?

– Скажите просто – Оля.

– Хорошо. – Девушка сняла трубку. – Марина Васильевна, тут к Борису Ильичу посетительница по личному делу. Ее зовут Оля. Да. Просто.

Девушка подождала минуту, доброжелательно кивнув Оле, потом положила трубку.

– Проходите, пожалуйста. Второй этаж, по коридору направо до конца.

Оля с легкостью поднялась по мраморной лестнице, но в коридоре у нее закружилась голова, и она прислонилась к стене.

«Только бы не выгнал…»

Придя в себя, дошла до приемной Бурмистрова.

– Проходите, Борис Ильич ждет вас, – открыла дверь секретарша.

Задержав дыхание, Оля вошла в кабинет. Бурмистров сидел за столом и разговаривал по телефону. Мельком глянув на Олю, он поднял кверху указательный палец и стал привставать с кресла, договаривая:

– Я в третий раз тебе говорю – им на хер не нужен весь противогаз, им нужна только металлическая часть, фильтры, понимаешь? Что? А маски пусть на хер он себе наденет! Чего? И чего? Вить! Ну, ты что, первый год замужем? Ну, найми двадцать лохов, посади на баржу, они тебе за сутки отвинтят. А маски за борт. И весь разговор. Давай.

Он бросил трубку на рычажки.

Оля стояла посередине кабинета.

Бурмистров хмуро обошел стол, приблизился к ней, долго и молча смотрел.

У Оли

дрожали губы и колени.

– Что, на тот свет собралась? – беззлобно спросил он и ударил ее по щеке.

Оля в изнеможении опустилась на пол.

– Сколько суток не ела?

– Четыре… пять… – пробормотала она.

– Дура… – Он снял трубку, набрал. – Полина Андреевна? Здравствуйте. Значит, сегодня мне нужно. Да. Значит, пожалуйста, поезжайте туда как можно скорее, приготовьте прямо сейчас. А мы минут через… сколько надо вам? Давайте через час. Да. Спасибо.

Оля сидела на полу.

– Иди туда. – Бурмистров кивнул ей на два кресла возле журнального столика.

Она встала, пошла, села.

Бурмистров присел на угол стола, скрестил руки на груди.

– Где была?

– Мы путешествовали с мужем.

– Замуж вышла?

– Да.

– Что последний раз ела?

– Я… не помню… лобстера.

– Неплохо… Дура. Ты смерти моей хочешь?

– Нет… – прошептала Оля, в изнеможении откидываясь на кресло, и сладкие слезы потекли по ее щекам.

– Свинья, ну, свинья… – качал голой головой Бурмистров.

Без стука вошел довольный человек в белом пиджаке:

– Бориска, все тики-так!

– Чего? – хмуро буркнул Бурмистров.

– Они берут тридцать налом и восемьдесят под гарантию банка. А Хохол еще нароет у своих лохов двадцать – двадцать пять.

– А Лапин?

– А чего нам теперь Лапин? Он сам хапнул рублевый, сейчас полоса такая.

– Но он же у них теперь гарант.

– А что ему, хуем землю рыть? – широко заулыбался человек и покосился на Олю. – Резона нет. Пусть Малахов слепит новый договор, и все.

Бурмистров пожевал губами, глядя в паркет.

– Знаешь… вот что. Я с батей сам перетру. А ты пока запусти Женьку, да?

– Понял. – Человек вышел.

Бурмистров набрал номер.

– Олесь, трэба помиркиваты. Нет, сейчас. Давай, у трубы. Ага. Все, я выехал.

Он вышел из кабинета.

Едва за ним закрылась дверь, новый приступ сладких слез снизошел на Олю. Она беззвучно плакала, откинув голову на прохладную и мягкую кожу кресла. Благополучное возвращение к Лошадиному Супу наполнило ее измученное голодом и страхами тело сладким маслом нежности, которое она уже не боялась расплескать.

– Это нэ… это нэ… – повторяла она, как ребенок, смеялась и плакала.

Бурмистров вернулся через час – довольный и веселый.

– Поехали!

Опухшая от слез Оля встала.

– Плакала? – заглянул он ей в глаза.

Она кивнула.

– Это хорошо! – усмехнулся он и открыл дверь. Внизу их ждал большой черный джип с шофером и охранником. Оля с Бурмистровым сели сзади. Джип выехал на Садовое и понесся.

«Опять к Курскому», – поняла Оля.

Там, в сталинском доме с самой высокой в Москве аркой она ела невидимое последние полгода. Еще она знала, что в этом доме когда-то жил академик Сахаров.