Пир

Сорокин Владимир Георгиевич

Бурмистров смотрел в затемненное окно. Его гладко выбритая голова, невзрачное лицо, мутные глаза, суетливые руки, – все было родным.

Оля вдруг поняла, что она по-настоящему счастлива.

«Слава Богу, что он меня простил, – вздохнула она полной грудью. – А если б нет? Что тогда делать? Пусть бегут неуклюже пешеходы по ужас!»

– Да… – вдруг вспомнил Бурмистров, достал мобильный и стал набирать номер.

Водитель резко вильнул, обгоняя машину, мобильный выпал из рук Бурмистрова на пол.

– Извините,

Борис Ильич, – пробормотал шофер.

– Уволю, Вася, я тебя на хер! – Бурмистров с улыбкой посмотрел под ноги.

– Я найду, – с удовольствием наклонилась Оля.

Она впервые в жизни увидела близко мобильный телефон. Это добавило еще одну маленькую порцию счастья. Заглянув под сиденье, она заметила его. С подсвеченным циферблатом, словно невиданное ночное насекомое из далекой тропической страны, мобильный лежал возле красивых ботинок Бурмистрова. Оля полезла туда и с тихим восторгом коснулась тонкой, костистой щиколотки Лошадиного Супа.

«Умный и нежный», – подумала она.

Вдруг раздался звук, словно машина въехала в сухое дерево, и высохшие ветки застучали по кабине.

– А! – громко сказал водитель.

Джип резко вильнул, Оля повалилась ничком, прямо на ботинки Бурмистрова.

И снова сухие ветки застучали по машине. И мелко посыпалось стекло.

Машина опять вильнула, визгливо затормозила и очень медленно поехала. Красивые ботинки Бурмистрова стали сильно пихать Олю.

«Зачем он?» – подумала она и стала подниматься.

Машина очень медленно ехала.

Оля подняла голову, оглянулась.

Десятки узких солнечных лучей пронизывали полумрак кабины. В лучах клубилась пыль. Оля глянула и не сразу поняла, что солнце пролилось в аккуратные круглые дырки.

Чудовищно размозженное лицо Бурмистрова пучилось кровавыми пузырями, руки мелко дрожали, ноги дергались, как у куклы. Шофер с пятью маленькими отверстиями в шее и плечах, содрогаясь, навалился на руль. Охранник с вырванной скулой и торчащей сквозь безрукавку ключицей откинулся к окну.

Оля смотрела.

Машина проползла немного, стукнулась о парапет и замерла.

Ноги Бурмистрова успокоились.

Абсолютная тишина повисла в кабине.

Но что-то двигалось.

Оля перевела взгляд.

Брызги мозга Бурмистрова ползли по темному стеклу.

Оля нащупала ручку двери, нажала, дернула и вывалилась из джипа.

«Ровное…» – прижалась она щекой к спокойному пыльному асфальту.

И сразу же стали тормозить машины, захлопали дверцы и пошли ноги.

«Это не родное…» – посмотрела Оля, встала на четвереньки и неожиданно для себя быстро побежала, пригибаясь и зажав рукой рот.

Она неслась по какому-то переулку на полусогнутых ногах и вспомнила, как в третьем классе они с Ленкой Коптеевой так бегали наперегонки от барбариса до ворот и обратно, а Ленка рычала, когда отставала.

«Татьяна

Доронина…» – посмотрела Оля на полноватую женщину, несущую перевязанные рулоны обоев.

Женщина проводила Олю хмурым взглядом.

– А милиция? – спросила Оля и остановилась.

В левой руке она сжимала мобильный, правой придерживала висящую на плече сумочку.

– Ноль два? – спросила она и стала набирать на мобильном.

Но он все время или гудел, или молчал.

«И что теперь?» – Оля посмотрела на садящую в окне серо-белую кошку.

Кошка лизала лапу.

– Пошли, пошли, пошли… – Сунув мобильный в сумку, она быстро зашагала дальше по переулку и через некоторое время оказалась на Чистопрудном бульваре.

«Попить надо», – взглянула она на ларек, подошла, купила пластиковую бутылочку кока-колы, на ходу стала отвинчивать красную крышку. Из-под крышки забила розовая пена. Остановившись, Оля посмотрела на пену, и дремавшая последние сутки смертельная тяжесть ртутью поднялась из желудка по пищеводу. Олю вырвало желчью. Бросив бутылку, она добрела до лавочки, села.

– Умер, – сказала она, и весь мир сжался.

Ей вдруг стало все видно в мире. И все было тяжелое и мертвое.

– Там есть, – осипшим голосом прошептала Оля, вспомнив про квартиру с невидимой едой.

Она встала, дошла до метро, поймала машину и в оцепенении доехала до дома с самой высокой аркой. Поднялась на лифте, нашла ту самую квартиру, позвонила в дверь. Открыла невысокая пожилая женщина со спокойным добрым лицом:

– Здравствуйте! А у меня уж давно все готово.

Женщину звали Полина Андреевна, она помогала Бурмистрову в подготовке кормления, но всегда уходила до начала процесса. Оля вошла в большую прихожую.

– А где Борис Ильич? – Полина Андреевна пошла на кухню.

– Он… сейчас… – Оля заглянула в столовую.

Там стоял все тот же стол, сервированный на одного. Блюда с едой не было.

– А я жду, жду! – громко заговорила на кухне Полина Андреевна. – Думала, он отменил! Но тогда бы позвонил, да?!

Оля пошла на кухню. В голове у нее пела сухая пустота. Сердце жадно и тяжело билось. Полина Андреевна что-то убрала в холодильник, закрыла его и заметила стоящую в дверях Олю:

– А?

Оля молча вошла, жадно шаря глазами.

– Вы что-то ищете? – спросила Полина Андреевна.

– Где еда?

– Какая еда?

– Моя.

Полина Андреевна смотрела с улыбкой непонимания:

– А… тут только яблоки в холодильнике да кефир. Помыть вам яблоко?

Оля в упор посмотрела на нее. Полина Андреевна замолчала и перестала улыбаться.

Оля заметила на кухонном столе что-то накрытое полотенцем. Подняла полотенце. Под ним было то самое фарфоровое блюдо, из которого Лошадиный Суп накладывал невидимой пищи. Но в блюде была просто пустота.