Пираты
Шрифт:
На следующий день батюшку торжественно похоронили в соборе Св. Марии, ревностным прихожанином которого отец был с детских лет, не пропустив ни одной воскресной службы за все время своего пребывания в Бристоле. Теперь же он обрел под его сводами вечный покой.
Внутри церкви царил полумрак, усугубляемый вновь собиравшимися за окнами тяжелыми грозовыми тучами. Люди все прибывали, и от их дыхания свечи начинали трещать и гаснуть. Единственным ярким пятном во всем огромном зале был расшитый золотом красный офицерский мундир Неда. Но когда я случайно обернулась, глаза мои уловили холодный блеск драгоценных камней. Бартоломе тоже явился на отпевание и стоял сразу за нашими спинами, на полпути к алтарю,
13
Прихожане Англиканской церкви испытывают аналогичные с протестантами чувства при виде чрезмерной роскоши при богослужении.
Но Бартоломе, казалось, не замечал всеобщего осуждения, а поймав мой изумленный взгляд, широко улыбнулся в ответ, опять обнажив широкую щербину между передними зубами. Кулачок Сьюзен больно врезался мне в спину, как бы напоминая, что негоже пялиться на посторонних во время похорон собственного отца.
Служба закончилась довольно быстро, и народ потянулся к выходу. Только тело отца осталось лежать под каменными плитами пола, по которым ежедневно проходили сотни людей. Братья заказали алебастровое надгробье, не пожалев затрат и поручив лучшему резчику изобразить на нем все атрибуты, связанные с деловыми интересами батюшки: морские суда, стебли сахарного тростника, коленопреклоненных невольников, фонтан в виде плакучей ивы — торговую марку семейных предприятий — и череп в углу в качестве напоминания о бренности человеческого существования.
Завещание зачитали в кабинете покойного. Мне еще не исполнилось шестнадцати, поэтому меня даже не пригласили на оглашение. Моими опекунами до совершеннолетия отец назначил Генри и Джозефа. Первому предстояло унаследовать всю собственность в Англии, второму — отправиться на ямайские плантации. В результате между братьями произошла грандиозная ссора, что никого не удивило, — они чуть ли не с пеленок препирались по малейшему поводу. Генри, как всегда, вышел из спора победителем, да и сам Джозеф не осмелился оспаривать последнюю волю батюшки и негодование свое выражал больше для проформы, нежели всерьез. Тем не менее некоторое время он дулся на старшего, бормоча себе под нос, что отец, дескать, всегда больше любил Генри и все самое лучшее неизменно доставалось ему. Мне даже стало его немного жаль, но когда я попыталась утешить Джозефа, тот бесцеремонно посоветовал мне приберечь свое сочувствие для себя самой.
— Ты поедешь со мной, — ехидно ухмыльнулся он. — Только не говори мне, что слышишь об этом впервые!
Я действительно впервые слышала о своем предстоящем отъезде на Ямайку, что привело меня в ужас.
— Но зачем?! Что я буду там делать?
— Такова воля отца.
Казалось, я живу в доме, полном тайн, в которые посвящены все, кроме меня. Даже верной Сьюзен было известно куда больше, чем мне.
— Мне ужасно жаль, мисс Нэнси, — вздохнула она. — Нет, мне правда жаль. Без вас здесь все пойдет по-другому.
— Но ты ведь знала, признайся?
Сьюзен молча кивнула.
— А мне почему не сказала?
— Мне запретили, — ответила она, нервно разворачивая и вновь складывая одно из моих летних платьев, прежде чем уложить его в сундук.
— Почему? — удивилась я.
— Чтобы вы не убежали из дому…
— Убежала из дому?! — Я так и плюхнулась на кровать, донельзя пораженная ее загадочными словами. —
— Откуда мне знать?.. — Сьюзен смотрела в сторону, явно скрывая от меня что-то еще.
— Давай уж говори, не томи, — сказала я, прочитав по ее лицу, что ей не терпится поделиться со мной секретом.
— Хозяйка посчитала, что ты можешь потерять голову и сбежать с ним.
— С кем?
— С Уильямом. С кем же еще? Клянусь, мисс Нэнси, я ей ни слова не говорила! — заторопилась Сьюзен. — Но у хозяйки есть глаза и своя голова на плечах. Она видела вас вместе в Бате.
— Да я от него с тех пор ни единой весточки не получила!
— Не надо так переживать, мисс Нэнси, — с нарочитой сердечностью попыталась успокоить меня Сьюзен. — Может, оно и к лучшему? Встретите там какого-нибудь симпатичного молодого плантатора с кучей денег…
— Да не нужен мне никакой молодой плантатор! А ведь ты еще что-то знаешь, Сьюзен. Сейчас же рассказывай!
Она покосилась на меня, лихорадочно соображая, как поступить.
— Он приходил, — нехотя сообщила девушка после долгого раздумья.
— Когда?
— Аккурат перед тем, как у хозяина случился удар.
— Почему же мне ничего не сказали?
— Не до того было, — махнула рукой Сьюзен и снова задумалась: продолжать или промолчать. — А на следующий день письмецо прислал, — сообщила она наконец.
— Где оно? Куда делось? Что в нем было?
— Что там было, понятия не имею, а что с ним сталось, открою. Хозяйка у меня на глазах бросила его в огонь, сказавши при этом: «Меньше знаешь, крепче спишь». А потом добавила, что подобные послания от молодых людей сомнительной репутации могут вскружить тебе голову и заставить совершить опрометчивый поступок.
— Все равно ты могла бы мне рассказать, — с упреком покачала я головой.
— Она пригрозила, что выгонит меня, ежели я хоть словечком обмолвлюсь, — всхлипнула Сьюзен, уткнувшись лицом в передник.
Я успокаивающе похлопала ее по плечу и решительно потянулась за письменными принадлежностями.
— Возможно, с ним еще не поздно связаться. Попробую отправить Уильяму письмо.
— Бесполезно, — шмыгнула носом Сьюзен. — Ной, муж нашей кухарки, тоже служит в Королевском флоте. От нее я узнала, что сегодня утром все корабли снялись с якоря и ушли в Портсмут. Простите, мисс, но тут уже ничего не поделаешь.
Она была права, и мы обе это понимали. Не в силах что-либо изменить, я принялась помогать ей укладывать мои летние вещи, одновременно пытаясь не думать об Уильяме. Вот только как это сделать, если он ни на миг не выходил у меня из головы? Где он сейчас? Что с ним? И что он думает обо мне, не получив ответа на свое письмо? Не зря волновалась миссис Уилкс: я без колебаний сбежала бы с Уильямом из дому, знай я о том, как она со мной поступила! Но я упустила свой шанс, и теперь будущее представлялось мне унылым и беспросветным, как непогожий зимний день.
Мне не в чем было обвинять Сьюзен. Долгие годы она оставалась моей верной и преданной подругой, и я не могла заставить себя думать о ней дурно. Я даже подарила ей на прощание кое-какие свои драгоценности: жемчужную брошь, которой она всегда восхищалась, коралловое ожерелье и такие же сережки.
То ли миссис Уилкс почувствовала во мне какую-то перемену, то ли просто испытывала угрызения совести за содеянное, во всяком случае, в последний вечер перед отплытием она впервые на моей памяти обошлась со мной по-человечески. Сама налила мне чашку шоколада из своего любимого серебряного кувшинчика и потом долго со мной беседовала, в радужных красках расписывая мою будущую жизнь на Ямайке, но ни словом не намекая, чего же именно ожидает от меня семья. Создавалось впечатление, будто в ее глазах я перешла наконец некую незримую границу, отделявшую девушку от молодой женщины.