Письма
Шрифт:
Волнение, впрочем, не писательское, а педагогическое. Чувствую некоторую неудовлетворенность: не так сказано, как нужно было сказать, нужно было сказать некоторые вещи как-то иначе, во всяком случае нельзя было ограничиваться одной злостью. По-прежнему я убежден в какой-то своей глубочайшей правоте, и поэтому досадно, что отстаивать ее не умею.
Кроме того, меня смущает еще одно обстоятельство: книга получилась почему-то грустная, несмотря на "высокий" тон, по Вашему выражению, заключительного эпилога. Не только грустно, и даже трагически-грустно.
Ну, ничего. Есть и оправдание: нельзя такие книги писать в толпе, по полстрочки между разными делами, разговорами и нервами, на краю столов и на улице во время парада.
Во всяком случае дело теперь кончено, остается получить заслуженное. А разве это главное?
Главное все-таки в том, что сказана моя маленькая, но необходимая правда. Кому-нибудь пригодится. За это я страшно благодарен альманаху и Вам. Знаете, в присланной Вами книжке милее всего не "Педагогическая поэма", а переплет, титул, привычный вид, печать. Альманах Ваш замечательно симпатичный.
И Вы страшно симпатичны, имейте это в виду. Я когда-нибудь подробнее расскажу, впрочем, не сумею рассказать, а опишу в книге. если что-нибудь дополню воображением - не опасно.
Простите за карандаш. У нас "запарка", работаем день и ночь.
Спасибо.
Ваш А. Макаренко
Б. Ф. РЫБЧЕНКОВУ
18 марта 1936, Киев
Уважаемый Борис Федорович!
По Вашему письму я запросил т. Ковнатор, но вразумительного ответа не получил. К сожалению, хорошо разбираюсь только в поведении и поступках беспризорных, правонарушителей и "трудных" детей... Поведение нормальных людей и вообще деятелей издательства с трудом поддается моему анализу. Какие возможности заключены в их психике и можно ли ожидать их исправления, сказать не могу.
Вообще понимаю немного. Я сам никого за язык не тянул и не добивался ничего. Меня пригласили в кабинет к лупполу и наговорили мне всяких хороших вещей. При мне было отдано распоряжение заключить с Вами договор.
Очень неприятно, что так все случилось, я, к счастью, во всей этой истории был стороной пассивной. Лично я считаю всю затею с "золотой серией" исчерпанной, о чем написал Пахили Ароновне. Честное слово, я так мало потрясен достоинствами своей книги, что меня все это нисколько не огорчает. Досадно только, что Вас буквально втянули в легкомысленную эту игру.
Вы сильно не огорчайтесь. Справедливость всегда восторжествует, я в этом уверен.
А то, что мы близко познакомились с неожиданными для нас типами поведения человека, тоже нплохо. В нашей опытности кое-что прибавилось.
Желаю Вам всего хорошего.
А. Макаренко
Е. М. КОРОСТЫЛЕВОЙ
20 июля 1936, Киев
Дорогая Елена Марковна!
Только сегодня посылаю Вам статью о Горьком. А вчера получил Вашу дивную телеграмму. Опоздал потому, что служба не дает работать, есть некоторые осложнения, которые отнимают и день и вечер, а иногда и ночь. Но все-таки посылаю.
Что получилось, судите сами:
Даже на даче редко бываю, некогда. Что это за жизнь?
А почему Вы о даче молчите? Как оно будет?
Недалеко от нашей комнаты есть свободная комната "у одной женщины". Просит за сезон 200 рублей. Разумеется, Вы имеете право жить меньше сезона, например один месяц. "Женщина" согласна готовить пищу, конечно, за Ваш счет.
Я чего боюсь? Ведь это дело трудное.
Пока мы будем думать, "женщина" возьмет и отдаст свою комнату какому-нибудь лицу, менее достойному, чем мы с Вами, но ведь в таком случае ничего не поделаешь.
А Вы ничего не пишете про это. И телеграмму даете только о редакционных делах. Надо расширять горизонты!
За статью о горьком не злитесь. Честное слово, я не виноват.
А почему в телеграмме Вы написали: "Не сердитесь за телеграмму"? Как я могу на Вас сердиться? Это было бы изуверское хамство с моей стороны!
Просто Вы были в хорошем настроении, правда!
Привет. Пишите же.
Ваш А. Макаренко
"Книгу для родителей" напишу в срок.
Честное слово.
А. М.
Вы получили договор?
ИЗ ПИСЬМА Г. С. МАКАРЕНКО
30 июля 1936 ...27, 28, 29-го провел здесь три собрания читателей, посвященных "Педагогической поэме". Читатели поразили меня сверх всякой меры... Об их выступлениях рассказать даже невозможно. Очень многие кончали слезами, некоторые от слез не могли кончить. Особенно поразил меня один больной наборщик... Он насилу говорил. Но главное - все услышали: "Я не могу жить, несколько раз я хотел умереть, в такие минуты я беру и читаю "Педагогическую поэму"...
Н. В. ПЕТРОВУ
Киев, 9 декабря 1936
Дорогой Николай Васильевич!
Письмо Ваше получил давно, но заболел, конечно, гриппом в самой резкой форме и поэтому не отвечал. Но это ничего - важно, что страшно хочу Вас видеть, а апппетит на Вас тем более увеличивается, это, наверное, скоро увижу. Только страшно боюсь, что не застану Вас в Ленинграде, тогда умру от обиды.
На 14-е назначен в Ленинграде диспут о моей книге в СП#1. Вы только не бойтесь, я на диспут насильно Вас не потащу, но, если Вы будете, страшно буду Вам благодарен.
Думаю, что найду Вас еще 13-го вечером.
Тогда о многом побалакаем, Ваши дела меня страшно интересуют, да и вообще дела ленинградские.
Мой сценарий засох на 4-х частях - все-таки две трети сделано, но конец отложил, успею, да и давать некому, здешним портачам не хочу#2. А кстати, занялся "Книгой для родителей" (для Вашего брата). Начало уже послал в Москву - получил оттуда ответ, что это будет "великая народная книга". Начинаю уже задаваться!
А все же писать не дают. Завидую Вам - Вы всегда умеете найти время для литературы.