Питер
Шрифт:
— Хорошо, — сказал Иван. — Готов, убивец? — улыбнулся с ненавистью. — Мои любимые конфеты: бато-о… — Иван прыгнул. Всё повторяется…
В какой-то момент ему даже показалось, что он успеет…
Выстрел.
Опрокидывающийся потолок.
«Ты не вернешься. Никогда».
Вспышка.
Часть II
Колыбельная
ночью ветер
не качнет
колыбель твою
раз уж мама не придёт,
я тебе
спою
у
есть своя кровать
но и тем, кто был плохим
тоже
надо спать
Глава 9
Хозяин тоннелей
Ложка стучит по жестяной стенке банки, собирает остатки застывшего твердого жира и вкусной мясной жижи. Ам, говорит он, ням. Ложка ныряет в рот, касается гнилых пеньков, сильный язык мощно выбирает из неё содержимое, ложка делает: зык-к об остатки зубов и выныривает. Снова банка…
Стоматологов в метро нет.
Есть цирюльники — вроде тех шарлатанов из учебника истории, что дёргали зубы и заговаривали раны, ушибы и ссадины. Только ещё хуже.
Есть ещё военмедики с Площади Ленина.
Но даже им он не доверяет. Ибо не фиг.
Когда тебе пятьдесят один, можно задуматься и о смерти.
Впрочем, зачем? Старик покачал головой. Ложка нырнула в банку, он услышал характерный скребущий звук, нащупал кусок мяса, аккуратно отделил. Теперь зацепить его… так, есть… пошёл, пошёл. Он аккуратно, чуть ли не филигранно вынул кусок говядины из банки и донес до рта.
Практика — великая вещь.
Кусок мяса упал на язык, он ощутил чувствительной его частью волокна и холод мяса, подержал так, впитывая ощущения. Он почти видел сейчас этот кусок. И кусок был прекрасен.
Теперь разжевать. Сок потек из мяса, одинокие зубы встретились с древними волокнами — и перемололи их. Врёшь, не возьмёшь.
Дожевав мясо до резиновости, усилием воли проглотил. В дело всё сгодится.
Следующая ложка пошла. Стук жести.
Отличная всё-таки штука — армейский НЗ. Тушёнке уже лет тридцать, а она вполне ничего. Ностальгический вкус. Словно ему опять двадцать с чем-то, он сидит в руддворе и метает тушёнку. После заброски на него всегда накатывал дикий голод.
И жажда.
Да, жажда. Сейчас бы немного тёмного пивка. Трезвыми тогда по тоннелям никто не ходил, моветон-с. Идёшь и смотришь, где, чего и как. Экстрим. Да и вообще — он отправляет в рот следующую порцию, задумчиво жует — кому-то надо было увидеть всё это собственными глазами…
Кто же знал, чем всё в итоге обернётся?
Пригодились и санузлы, и гермы, и фву-шки, и дизеля.
Тогда ходил и думал — интересно, как всё это будет выглядеть, если заработает…
Всё заработало.
Жаль только, увидеть не удалось.
Он вздрагивает, неловкое движение, и следующий кусок вылетает из ложки. Твою маму!
Для того чтобы увидеть — нужны глаза.
А с глазами вышла фигня.
Но зато по звуку он теперь легко определяет, куда упал кусок мяса. Эхолокация не хуже, чем у летучих мышей.
А в память намертво вбиты схемы тоннелей, бункеров, коллекторов и развязок. Мысленно ткни пальцем, и развернётся карта. Вот туда бы сходить… и сюда, там теперь открыто наверняка… и ещё здесь бы посмотреть…
Но что теперь увидишь? Он сидит некоторое время, не в силах пошевелиться. Чёртовы глаза. Как глупо. Глупо и обидно вышло…
Проходит минута, другая. Наконец спина его распрямляется. Снова мерный стук ложки по жести. Звук работающих челюстей.
Завтрак туриста, блин.
Завтрак диггера.
«Петербург… Ленинград, то есть — самый несоветский город Советского Союза. Его в этом смысле может переплюнуть только Таллинн. Две «н» на конце. Вот такая фигня».
Так, кажется, говорил Косолапый?
Ленинградская готика.
Зыбкость, серость, слякоть, туман, неопределенные, размытые контуры, мелкий дождь. Выплывающие из тумана дома. Выцветшие фасады. Статуя Медного всадника на громовом камне.
Гуляющий по ночам бронзовый Пушкин.
Забитый, теперь даже ночью, Невский проспект. Брошенные сгнившие иномарки.
За серым, наплывающим волнами туманом скрывается нечто страшное…
Иван идёт по Невскому, считая кофейни.
Один. Кофейня «Cafemax».
Два. Кофейня «Шоколадница». Обязательно закажите блинчики.
Кофейня «Идеальная чашка». Оранжевые столики застыли в темноте. Забытый кем-то зонтик до сих пор висит на накренившейся вешалке.
Далекое «ррр-гав» вдалеке. Тающее эхо. Зловещая громадина Казанского собора — с крыльями, обступающими с двух сторон, берущими в гулкий сырой капкан.
Дин-дон, дин-дон.
Царь Петр Алексеевич: «Быть на сем месте городу великому»…
Затянутое серой пеленой низкое небо. Вершина Казанского собора тонет в тумане.
Растрескавшийся, выгнутый серый асфальт под ногами, пробитый здесь и там бело-серыми побегами. С крыши падает камешек. Грохот водостока. Движение в тумане — нет, да. Да, там что-то движется, за пеленой, далеко отсюда. Огромное…
Когда Иван смотрит на фасады домов, ему кажется, что он не различает цвета.
Мы все уже умерли.
Том Вэйтс, звучащий в мёртвой тишине заброшенной кофейни. Питерский сырой блюз дождливой ночи Невского проспекта…
Белая толстостенная чашка на толстом блюдце. Внутри чёрная высохшая корка. Рядом на столе — забытый пакетик сахара. Бумажный, с надписью «СЛАДКО»…