Питомник. Книга 2
Шрифт:
«Вот он держит меня за руку, и что-то такое передается через кожу. Мне страшно, а ребеночку каково? – подумала она и тут же попыталась отогнать эту бредовую мысль. Она знала, какая у Пныри интуиция, он мог запросто почувствовать ее отвращение, и это было куда опасней всяких туманных биотоков. – Я должна искренне пожалеть его, полюбить. Он старый, больной человек. У него случилось огромное несчастье. Ему плохо. Мне его очень жалко, я его люблю как родного. Бедненький, хорошенький Пныречка, я с тобой, ты можешь мне верить».
Самовнушение помогло. Рука, задеревеневшая, почти
– Может, тебе поспать? – осторожно спросила она. – Знаешь, я, когда мне очень плохо, пытаюсь уснуть. А потом все кажется легче, голова проясняется. Ты ложись сюда, на кушетку, а я с тобой посижу. Я не уйду, буду с тобой сколько нужно.
Веки его приподнялись, рука сжала Варины пальцы больно, до хруста. Он медленно повернул голову и взглянул ей в глаза:
– А ты не врешь, девочка? Ты ведь должна ненавидеть меня.
– За что?
– Сама знаешь. Я виноват перед тобой.
– Нет, Пныря. Кто был виноват, тот свое получил, – проговорила она медленно и жестко. – А тебе я благодарна, на всю жизнь. Если бы не ты, я бы, наверное, до сих пор эту мразь любила. Он меня по стенке размазал, а ты соскреб, собрал в горсточку, можно сказать, реанимировал.
– Я тебя под Мальцева подложил, – эхом отозвался Пныря, – под жирного тупого борова. Ты прости меня, девочка. Ты могла бы замуж выйти за хорошего человека, ты могла бы стать счастливой.
– Перестань, – нервно хохотнула Варя, – тебе и так худо, что ты себя мучаешь? Ни в чем ты не виноват передо мной. К Мальцеву я привыкла, у меня все отлично.
– Привыкла, говоришь? – Слезы высохли, глаза сухо блеснули из черных глазниц. – Вот это напрасно. Скоро придется отвыкать.
Послышался тихий тяжелый плеск. Крокодил в аквариуме зашевелился, повернул голову и уставился на Варю мутными глазами. Чудовищная зубастая пасть приоткрылась, хвост глухо стукнул в стекло.
– Ты чего, малыш? – ласково спросил хозяин. – Кушать хочешь? Погоди, дружок, тебе толстеть вредно. Повар сказал, ты утречком целого живого кролика слопал, так что потерпи, милый, до вечера.
Крокодил попятился боком и улегся в мутной глубине.
– Тварь, а понимает, – кивнул Пныря, и слабая улыбка тронула его губы. – Когда жрет живьем кролика или цыпленка, плачет. Слезы ручьем. Видишь, какой сострадательный?
– Разве можно разглядеть слезы в воде?
– Он на суше жрет.
– Ты что, выпускаешь его? – испугалась Варя.
– А как же! Конечно, не на ковер, он здесь мне все изгадит. Его в бассейн сливают из аквариума, а питание пускают бегать по бортику. Ну, двери, конечно, приходится запирать. Я, знаешь, люблю смотреть, как он резвится. Потом, правда, кровищи много, но там у меня английский кафель, все легко отмывается. Ну и воду, конечно, приходится менять. Он мне дорого обходится, но что поделаешь?
– Так он кроликов и цыплят живьем ест? – Варя слегка поморщилась.
– Живьем, – кивнул Пныря, – иначе ему не вкусно.
– Но он ведь может человека укусить.
– Может, а как же? На то он и хищник. Это как раз хорошо. Я на нем свою охрану дрессирую. Они его по очереди обслуживают, а я наблюдаю. – Он
В ответ Варя не нашла ничего лучшего, как прижаться щекой к его руке. С губ чуть не сорвалось надрывное и робкое «Папочка!». От этого вдруг стало дико смешно. Сцена получалась в духе дешевого сериала. Она давно заметила, что вокруг вора постоянно витает этот приторный фальшивый душок.
Оставалось только зарыдать и кинуться Пныре на шею. Смех, готовый предательски вырваться наружу, оказался кстати, на глазах выступили слезы, и вор решил, что она едва сдерживает рыдания.
– Ну что ты, девочка, не надо, – хрипло прошептал он и погладил ее по вздрагивающей спине. – Все будет хорошо. Видишь, как получается, кого любишь, того и теряешь. Как я теперь сестренке в глаза посмотрю? Единственный сын.
«Племянник! – догадалась Варя. – Ну да, конечно, он рассказывал что-то про родную сестру в Воронеже… Он все хотел перетащить их в Москву, сестру с племянником, но они почему-то сопротивлялись. Он бы отлично их здесь устроил, так же, как эту многодетную Изольду, дочь своего убиенного воронежского кореша Вани. У нее семеро детей, Пныря купил ей огромный дом под Москвой…»
И тут же в памяти опять всплыла картинка, на этот раз более четкая. Залитая солнцем лужайка, эскорт машин у ворот, подростки, играющие в мяч. Три девочки. Две совершенно одинаковые красотки с прямыми светлыми волосами, рыжая тощенькая, с разбитой коленкой. Начало мая, ясный ветреный и холодный день. На лужайке вместе с девочками резвится взрослый мужчина. Белые кроссовки, белый спортивный костюм. С Зойкиными детками занимается спортом бывший чемпион России по боксу. Моментальный стоп-кадр. Правильное стандартное лицо, светлый ежик волос…
– Кого любишь, того и теряешь, – донесся до нее глухой голос Пныри, – я души в нем не чаял, баловал, верил ему, как самому себе, а он смотри что устроил, гаденыш.
– Он что, покончил с собой? – осторожно спросила она.
– Типун тебе на язык! Взорвали его. Пошел, понимаешь, по магазинам, молодой жене подарок покупать, и тут как раз бабахнуло.
– Погоди, кто-то заранее знал, когда и в каком магазине он будет?
– Заранее не заранее, но бабахнуло как раз вовремя.
– Где это произошло?
– В галерее на Пушке.
– Она большая, там магазинов много, бутики, ювелирные, парфюмерные, – задумчиво произнесла Варя, – невозможно угадать. Ведь не всю же галерею взорвали?
– Не всю. Один только магазин, там модная одежда. Бутик «Вирджиния». Генаша рядом был, в соседнем, ювелирном. Люстра грохнула, и прямо ему на голову. Как я сестре своей Гале в глаза посмотрю? Он у нее единственный сынок.
– Она уже знает? – Варя вскинула влажные блестящие глаза и затаила дыхание, чувствуя, как холодеют руки.