Питомник

Дашкова Полина Викторовна

— Мама Зоя поехала в Москву к косметичке, про других не знаю. Так вы чего не предупредили?

— Когда вернется?

— Кто, мама Зоя? Обещала вечером, часам к семи.

— А Руслан где?

— Сказала, не знаю. Он мне не отчитывается.

— Не груби, — коротышка легонько толкнул девочку в плечо кулаком, — где близнецы?

— У себя в комнате, дрыхнут, кажется.

— В два часа дня?

— Это их дело. А вы кто? — девочка смерила красно-черного долгим оценивающим взглядов — Снимите очки, я что-то вас не узнаю.

Красно-черный открыл было

рот, чтобы ответить, но коротышка ответил за него:

— Будешь приставать, урою, — и звонко шлепнул девочку по спине, она охнула и закашлялась.

Гости направились к дому, девочка последовала за ними, но коротышка остановил ее жестом. Внезапно она поймала его руку, притянула к себе с неожиданной силой, так, что он едва удержался на ногах, и быстро зашептала на ухо:

— Гулливер, ты сделал, что обещал?

— Отвянь, — оскалился коротышка.

— Гуличка, ну пожалуйста, поговори с ним, умоляю, что хочешь для тебя сделаю!

— Отвянь, сказал! — коротышка выдернул руку.

— Эй, в чем дело, ты идешь? — поторопил его красно-черный.

Дверь захлопнулась у девочки перед носом. Она опустилась на каменную ступеньку крыльца и сильно стукнула себя кулаком по коленке.

— Обрубок паршивый, гад несчастный, урою, искалечу, говном своим захлебнешься, — пробормотала она, сдула челку, вскочила и не спеша, покачивая тощенькими бедрами, направилась к джипу. Там за рулем дремал еще один качок, тоже бритый, с лицом красным и блестящим, как сырое говяжье филе.

Девочка открыла переднюю дверцу, залезла в салон, уселась рядом с шофером. Тот открыл маленькие опухшие глазки, широко зевнул и спросил:

— Ты че, Лариска?

— Митяй, будь человеком, попроси Петра Петровича, чтобы меня тоже взяли в клуб, чем я хуже Ирки со Светкой? — она прикоснулась пальчиками к его мощному колену. На ногтях, обкусанных до мяса, шелушился черный лак.

— Не понял, — криво усмехнулся шофер.

— Да все ты понял, Митяй, не придуривайся. Ирку со Светкой забирают в закрытый бордель, у них настоящая жизнь начинается, с бабками, с красивыми шмотками. Я тоже хочу. Я здесь не могу больше. Вот, смотри, — она задрала футболку, обнажила впалый живот, острые ребра. Шофер скосил глаза и увидел три красные, воспаленные шестерки, нацарапанные на коже.

— Ты че, наколку хотела сделать, что ли? — спросил он, цыкнув зубом.

— Я не сумасшедшая, — помотала головой девочка, — это Руслан меня пометил. Дико больно. Слушай, Митяй, у тебя девушка есть?

— Закройся, опусти майку свою, дура, — шофер брезгливо поморщился, — и вообще, выметайся из машины.

— Да ты не бойся, это не наколка, это пройдет, подсохнет, а корочки отвалятся, и ничего не будет. Царапины неглубокие, даже шрамов не останется. Ну правда, Митяй, есть девушка у тебя?

— Брысь, сказал! — шофер вытянул сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой и выпустил дым в открытое окно.

— Дай хотя бы покурить, трус несчастный, — сдерживая слезы, крикнула девочка, — все вы только кажетесь такими крутыми, а на самом деле трусы, слабаки, посмотрела бы я на тебя, если бы ты попал

на нашу дискотеку. Небось, в штаны наложил бы, если трех шестерок на моем пузе боишься. Там у нас знаешь, что делается? Ну будь человеком, пожалей меня, возьми с собой, если у тебя есть девушка, я все равно лучше, я тебя так буду любить… — Последние слова она прошептала еле слышно, в тупой выбритый затылок. Зеленые круглые глаза наливались слезами, маленький острый носик, усыпанный веснушками, покраснел, губы задрожали. Шофер резко развернулся и рявкнул:

— А вот за труса я тебя щас у рою!

— Урой, — кивнула девочка и шмыгнула носом, — а лучше вообще замочи. Вот, точно, замочи меня, Митяй, — она вдруг захохотала хрипло, надрывно, — я сама никак не могу, не получается, жалко себя, а вот бы кто-то помог…

— Да пошла отсюда, дура сдвинутая! — шофер перегнулся через ее колени, открыл дверь. — Прыгай! И чтобы я тебя больше не видел!

— Трус! Козел! — громко крикнула девочка ему в лицо, схватила полупустую пачку «Парламента» и выпрыгнула из машины.

Шофер вяло выругался, выкинул недокуренную сигарету в окошко, широко, со стоном, зевнул, откинулся на мягкую спинку сиденья и через минуту уже похрапывал.

А рыжая Лариса обежала дом и остановилась перед высокой деревянной лестницей, приставленной к крыше. На втором этаже было распахнуто окно, и оттуда слышались приглушенные голоса. За птичьим щебетом невозможно было разобрать ни слова. Не долго думая, Лариса вскарабкалась по лестнице, легко и бесшумно, как кошка.

— Нет, а кому это нужно? — услышала она голос одной из близняшек.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответил неприятный вкрадчивый тенор, принадлежавший черно-красному, — ладно, девочки, нам пора. Вы все поняли?

— Какие у нас гарантии? — мрачно спросила Ира.

— Вы сами — вот ваша главная гарантия. Качество работы и молчание. Гуд бай, лапушки. Когда переедете к Петру Петровичу в клуб, обязательно вас там навещу.

Лариса болезненно поморщилась, сообразив, что главное она пропустила из-за глупой бесполезной болтовни с шофером. Послышался стук двери. В комнате близняшек повисла тишина. Лариса надеялась, что Ира и Света сейчас же начнут обсуждать визит Гулливера с неизвестным черно-красным, но они молчали, как будто чувствовали, что их слушают. Оставаться на лестнице не стоило, ее могли заметить, и Лариса быстренько спустилась, отошла к забору, села на березовый пенек, достала из кармана штанов свистнутые у шофера сигареты, хотела закурить, но не было зажигалки.

— Ты что здесь делаешь? — из окна на втором этаже высунулась голова одной из близняшек. Лариса их так и не научилась различать, а потому крикнула наугад:

— Ирка, будь человеком, кинь зажигалку. Голова спряталась, и через минуту к Ларисиным ногам упал коробок спичек. Лариса с наслаждением закурила.

Света захлопнула окно и села на кровать рядом с Ирой.

— Лариска, по-моему, подслушивала, — произнесла она шепотом, сестре на ухо, — там лестница у окна, она, кажется, только что с нее слезла.