Питомник
Шрифт:
Когда все измерения и подсчеты были произведены, Наташка снисходительно похлопала ее по плечу и сообщила:
— Так я и знала. Пятнашка.
— Что? — отряхиваясь и стараясь придать лицу презрительное выражение, спросила Ксюша.
— Ты на пятнадцатом месте, — объяснили ей, — а думала, небось, будто самая красивая?
В классе было всего пятнадцать девочек, то есть по их кретинской таблице она оказывалась на последнем месте.
— Интересно, а кто же на первом? — спросил
Митя, когда она по дороге из школы рассказала ему обо всем.
— Разумеется,
— Почему?
— Потому, что жалко.
— Кого? Эту гиппопотамиху?
— Нет, червяков.
Был конец февраля, пасмурный темный денек, вода по колено. По крышам с грохотом ходили дядьки в оранжевых жилетах, перекликались матом и сшибали огромные сосульки. Ксюша и Митя шли страшно медленно, потому что корчились от смеха. Они промокли насквозь, замерзли, но все кружили по соседним дворам, не решаясь идти домой. Сквозь смех они случайно поцеловались, впервые по-настоящему, в губы, и после этого обоим было страшно оказаться вдвоем у кого-нибудь дома, но и расставаться не хотелось.
После десятого класса они собирались поступать в Медицинскую академию. Вместе готовились к экзаменам. Митя поступил, а Ксюша недобрала баллов. Сдав экзамены, Митя поехал с родителями на Кипр. Ксюша осталась в Москве, у ее родителей не хватало денег на еду.
Ксюша устроилась санитаркой в больницу, ужасно уставала, но сквозь усталость все сильней чувствовала, как ускользает от нее то, ради чего она жила на свете, ее счастливая, ясная, детская любовь. У Мити совершенно не было времени. Когда она звонила, он разговаривал сухо, отрывисто, говорил, что страшно занят, в какой-то момент она обратила внимание, что сам он ей с сентября не позвонил ни разу.
Когда в очередной раз он сказал, что занят и вечером встретиться не может, она, вспомнив, что у него осталась какая-то ее книжка, веселым голосом попросила ее вернуть.
— Хорошо, я занесу, — пообещал он.
— Нет, лучше я сама к тебе зайду вечером, — выпалила она.
— Только не сегодня. Я вернусь не раньше двух ночи.
На следующий вечер она опять позвонила, и он, после долгой паузы, милостиво позволил ей зайти.
Его родителей не оказалось дома. Он прямо на пороге протянул ей книгу. Она с мучительной улыбкой спросила, не угостит ли чаем.
— Да, конечно… Только, понимаешь, ко мне должны прийти. Я жду звонка.
— Не беспокойся, как только позвонят, я сразу исчезну.
Когда он наливал чай, руки у него заметно дрожали. Он то и дело косился на часы, на телефон, курил, покашливал. Она пыталась разговорить его, задавала вопросы, он отвечал коротко, иногда вообще не отвечал, не слышал ее и, наверное, не видел. Повисали долгие, невыносимые паузы Ксюше хотелось встать и уйти, но она не могла наглядеться на него и наконец решилась спросить:
— Митя, у тебя есть кто-то?
Ничего глупее нельзя было придумать. Он брезгливо поморщился, покраснел и произнес неприятным высоким голосом:
— Вот
Именно в этот момент завизжал телефонный звонок. Митя бросился в соседнюю комнату, по дороге опрокинув стул, и шарахнул дверью. Ксюша знала, что именно сейчас надо уйти, исчезнуть, не прощаясь, но как будто примерзла к кухонной лавке и мелкими быстрыми глотками прихлебывала жидкий чай. Он вернулся, едва волоча ноги, тяжело опустился на табуретку, закурил. Он выглядел таким несчастным, что Ксюша не удержалась, встала и погладила его по голове.
— Что, Митенька, она не придет?
— Нет.
— Но ведь позвонила, — попыталась утешить его Ксюша, — позвонила, предупредила. Мало ли, какие у человека могут быть дела.
Он отложил сигарету, уткнулся лицом ей в грудь и пробормотал:
— Ксюшенька, ну почему ты такая хорошая? Она поцеловала его в макушку, отстранилась, застегнула пуговку на блузке, поправила волосы, широко, ласково улыбнулась и сказала:
— Все, Митя. Я пойду.
Он, не вставая, притянул ее к себе так резко, что она упала к нему на колени, и через несколько минут они оказались в его комнате, на скрипучей узкой тахтенке.
Ей так хотелось, чтобы он произнес хоть слово но он молчал, и как будто спешил, раньше ничего такого не было у них, только целовались, обнимались, оба сопели, но запретной черты не решались переступить. А тут вдруг, когда, казалось, все кончено, он раздевал ее, торопливо деловито, как будто мстил ей, непонятно за что.
Потом они лежали, уставясь в потолок, и, не выдержав этого ужасного молчания, Ксюша прошептала:
— Она красивая?
— Кто? — спросил он, разворачиваясь и нависая над Ксюшей раскрасневшимся влажным лицом.
— Ну, та, которая не пришла сегодня.
— Да, очень, но тебе не стоит сейчас об этом спрашивать. Запомни, никогда не выясняй с мужчинами отношения, никогда не обвиняй. Это бесит, понимаешь?
— Разве я тебя обвиняю, Митенька? В ответ он неприятно усмехнулся, легко, пружинисто спрыгнул с кровати, вышел из комнаты и хлопнул дверью. Ксюша стала быстро, бестолково одеваться, никак не могла попасть в рукав блузки, обнаружила, что в спешке он оторвал ей пуговицу на джинсах, наконец кое-как привела себя в порядок, пригладила встрепанные волосы, вышла, увидела, что он сидит на кухне в полосатом махровом халате и курит.
— Ты поняла? — произнес он, не глядя в ее сторону. — Никогда не упрекай, не обвиняй. Будь легкой, веселой, надменной, не смотри жалобными глазами и никому никогда не вешайся на шею. Будь холодной загадочной стервой. Впрочем, у тебя это вряд ли получится.
Ксюша несколько секунд молча смотрела на него, чувствуя, что глаза у нее сейчас именно жалобные, умоляющие, и вот-вот хлынут слезы, но вместо того, чтобы заплакать, громко рассмеялась.
— Митенька, никогда не влюбляйся в холодных стерв, — произнесла она сквозь смех, — будь нежным, ласковым, и умоляю тебя, не кури столько, это очень вредно для здоровья. Ешь побольше фруктов и овощей, делай гимнастику по утрам. Все, пока, мой хороший. Не грусти.