Питомник
Шрифт:
Небо над головой затряслось, ударил гром, сразу у нескольких припаркованных машин включилась сигнализация. Визг, вой, громовые раскаты заглушили тихий внутренний голосок. Ливень рухнул сплошной стеной, лейтенант едва успел добежать до метро. В вестибюль набилось много народу, откуда-то из угла несло знакомой вонью, и Телечкин сквозь толпу стал потихоньку протискиваться к бомжам.
Их было всего двое. Старик в драном тельнике и засаленных ветхих галифе мирно спал на газетке. Рядом примостилась нестарая, но сильно потасканная женщина, почти лысая,
Лейтенант был в форме, женщина сжалась в комок, закрыла голову руками и тихо запричитала:
— Не тронь, начальник, слышь, не тронь, а?
— Никто вас трогать не собирается, — успокоил ее Телечкин, — Рюрика и Симку знаете?
— А чего? — подал голос старик. Оказывается, он не спал, но вставать не собирался, просто приподнялся на локте.
— Знаете или нет?
— Ну, предположим, — рыгнув, важно ответил старик. — Когда в последний раз видели? — Ну, а че случилось-то? «Не знают еще, — решил Телечкин, — так даже лучше».
— Позапрошлой ночью кто-то машину мою раздел. Один мужик вроде видел, как Рюрик крутился поблизости. Я хочу сам с ним разобраться. Пусть отдаст по-хорошему все, что снял, я его отпущу, никакого дела заводить не буду.
— Ну, так ты чего, не знаешь, где он живет? Сходил бы к нему и разобрался, — резонно заметила женщина.
— Да я не уверен, он или не он, — задумчиво произнес Телечкин, — по описанию, вроде Рюрик, однако было темновато, тот мужик мог вполне ошибиться. Вы когда в последний раз видели Рюрика?
— Не он! — вдруг уверенно произнес старик, сел, стал тереть воспаленные глаза. — А какая тачка у тебя?
— «Жигуль», шестерочка, — гордо соврал Телечкин. Никакой машины у него не было.
— Рюрик ни за что ментовскую тачку трогать не станет, он вообще таких вещей не практикует, в натуре, — затараторила женщина, — он кичи больше смерти боится, чтобы он на ментовскую тачку позарился — никогда, сукой буду.
— Погоди, — перебил ее Телечкин и обратился к старику:
— Ты сказал, точно знаешь, что не он. Почему?
— Позапрошлой ночью машину раздели? — старик прищурился. — С воскресенья на понедельник? Часа в три? — Да.
— Отпадает! — бомж помотал головой. — Точно, отпадает. В воскресенье вечером, часов в двенадцать, на рынок продукты привезли, мясо, рыбу. Мы с Рюриком, с Васькой Куликом и еще там с мужиками это дело сгружали, часов до пяти утра. Так что Рюрик тачку твою не трогал. И никто из наших не трогал, понял, нет, в натуре? В другом месте вора ищи. А мы люди порядочные, своим трудом зарабатываем.
— Часто?
— Да всю дорогу! Как привозят, так мы разгружаем. В воскресенье ночью всегда большой завоз.
— А еще кто-нибудь этим интересовался? — быстро спросил лейтенант.
— В каком смысле?
— Ну, кто-нибудь подходил к вам в воскресенье, спрашивал о Рюрике, о Симке?
— Тебе зачем? — старик подозрительно уставился на лейтенанта. — Машину твою никто из наших не трогал,
Бомжи чувствовали в нем слабину, и это было противно. Не умел он разговаривать с людьми так, чтобы они трепетали, не умел глядеть «магнетическим» взглядом, прямо в глаза, не моргая. Такие вещи отлично получались у капитана Краснова. Во всяком случае, капитан считал себя большим специалистом по психологическому воздействию на подозреваемых. Когда взгляд не помогал, пользовался кулаками, иногда ногами.
Коля вспомнил Краснова, подумал, что именно из-за капитанского профессионального мастерства ему, младшему лейтенанту Телечкину, сейчас приходится вытягивать из бомжей информацию, и попытался прожечь старика насквозь пристальным взглядом. Смотрел молча несколько секунд, старался не моргать. Старик зевнул, продемонстрировав гигантскую пасть с черными осколками зубов, и вяло спросил:
— Ты чего, в гляделки решил поиграть, начальник?
— В воскресенье утром Симка устроила здесь концерт, в ларьке крутили музыку, она плясала, — лейтенант тяжело, безнадежно вздохнул, — рядом вертелся тип в черном, со свастикой и черепами.
— Платочек на голове, — отрешенно произнесла женщина, — очки темные… Курить есть у тебя?
— На, возьми пару штук, — Коля протянул ей пачку, — он вас спрашивал о Симке? О чем-нибудь с вами разговаривал?
Женщина дрожащей рукой аккуратно вытянула две сигареты и спрятала за пазуху.
— Да мы с такими панками-фашистами ваще не разговариваем, они нас ненавидят, мы их, — рявкнул старик, — зверье они, в натуре, отморозки. Вон, в Сокольниках прошлым летом такие, с черепами, на мотоциклах, цыган мочили ночью, даже младенцев не пожалели, зверье! — старик кричал так, что многие головы стали поворачиваться в их сторону. И опять померещились Коле знакомые светло-карие глаза.
«Нет, я не псих! — жестко сказал себе лейтенант. — У него лицо стандартное, вот он и видится мне на каждом шагу».
— Кончай орать! — скомандовал он старику. — Мы ловим его, понятно? Он опасный преступник, так что, давай, живо, отвечай на вопрос: он с вами разговаривал или нет?
Командный тон оказался куда действенней магнетических взглядов. Бомжи не испугались, но прониклись к младшему лейтенанту искренним почтением.
— Никак нет! — коротко рявкнул старик, видно, вспомнив свою армейскую юность.
Гроза между тем кончилась, толпа повалила на улицу из вестибюля. Коля попросил у бомжей документы, их, конечно, не оказалось.
«А физиономия у него вовсе не стандартная, просто я его боюсь, — беспощадно признался себе лейтенант. — Когда человек одет вызывающе, с черепами и свастикой, лицо как бы смазывается».
— Да ты меня всегда найдешь, — сказал старик, — я либо здесь сижу, либо за рынком, на хоздворе. Ноздрю спросишь, тебе каждый покажет, если, конечно, ты это, без формы своей будешь. А в форме — нет. Никто не скажет, только голову заморочат. Среди наших стукачей нет. Понял?