Плач
Шрифт:
Я провожу ладонью по ее челке. Чего я только не придумывала, чтобы перестать видеть в ней его копию. Темные ресницы у нее — от бабушки, а не от него. Мне всегда нравилась его мама, и, вернувшись в Австралию, я сделала все, чтобы они с Хлоей виделись. Обычно они встречаются где-нибудь в центре, и Хлоя всегда возвращается с кокосовыми ирисками и пакетами с подарками.
Она хмурится во сне. Опять папа снился — так она скажет, когда проснется. «Мы просто обедали вместе, ничего такого, он сидел рядом и ел» — или что-нибудь в этом роде.
— Хлоя, — шепчу я.
— Ммм?
Она поворачивается на другой бок, вместе с медвежонком.
— Хло. Проснись, моя хорошая. Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Мне снился
— Случилась беда, — говорю я, взяв ее за руку.
Она открывает глаза и садится.
— Что?
— Малыш Ной пропал.
— Как это — пропал?
— Кто-то забрал его из папиной машины, пока папы в ней не было. Сегодня вечером, в Пойнт-Лонсдейле.
Она одевается за считаные секунды, на ходу соображая, чем можно помочь. Она хочет немедленно отправиться на поиски и не понимает, почему я до сих пор не собралась.
— Может, он пополз и сам выбрался из машины? Поехали скорее! Будем его искать!
Я открываю рот, чтобы объяснить ей, что двухмесячный ребенок никак не мог сам выползти из машины, но в этот момент раздается стук в дверь.
Полицейские подозревают, что Хлоя меня выгораживает, — они считают, что я учу ее врать. Молодая тонкогубая женщина в очках поглядывает на нее всякий раз, когда я отвечаю на их вопрос. Я слежу за ее взглядом и с сожалением отмечаю, что Хлоя и в самом деле ведет себя так, как будто я научила ее правильным ответам.
— Да, мы весь вечер были дома, — говорит она.
— Нет, нас больше никто не видел, — и посматривает на меня, словно спрашивая: «Я правильно сказала?»
Я с ужасом жду, что сейчас она расскажет им про то, как я оставила ее одну, чтобы сбегать за лепешками. Этот факт снимет с меня подозрение в похищении, но зато подтвердит другое, давнее: что я — никудышная мать. Хлоя ничего об этом не говорит. Отличное решение, Хло, думаю я.
Они не рассказывают мне ничего сверх того, что я знаю и без них. В последний раз ребенка видели в прокатной машине в Пойнт-Лонсдейле около восемнадцати пятидесяти.
Мужчина с бакенбардами хочет, чтобы я рассказала им о своих отношениях с Алистером. Я прошу Хлою пойти в гостиную и посмотреть там телевизор. Она закатывает глаза — возмущается, что ее выпроваживают, злится, что мы сидим на кухне и разговариваем вместо того, чтобы бежать на поиски, — но все-таки удаляется, прикрыв за собой дверь.
Я понимаю, что нужно быть очень осторожной. Я долго готовилась сообщить эту историю незнакомым людям, но теперь надо быть во сто крат внимательнее, чтобы не показаться стервой-психопаткой. Я понимаю, что мне нужно быть осторожной и что из-за этого понимания как раз и рискую показаться стервой-психопаткой.
— Я уехала из Шотландии, потому что не хотела, чтобы у меня забрали дочь. — Я благоразумно опускаю продолжение фразы, отдающейся в голове: «и отдали этому самовлюбленному идиоту». — Я всего лишь хотела ее защитить, — добавляю я и понимаю, что и к этому предложению подошла бы вышеприведенная концовочка про самовлюбленного психопата — как, собственно, к любой моей мысли об Алистере и Хлое.
Определение приклеилось к нему с тех пор, как я, узнав про его роман, задумалась, а не укладывается ли в два эти слова вся суть его натуры. Стало ясно, что весь наш брак — сплошное вранье. Я полагала, что в Эдинбурге наши отношения потускнели из-за того, что Алистер много работал, а я скучала по дому. Я изводила себя — раз он перестал обращать на меня внимание, значит, я нудная или некрасивая. Он больше не восхищался мною, как прежде, но я считала, что ничего страшного и необычного в этом нет и что рано или поздно мы справимся со всеми проблемами. Мы не ссорились. Жили скучно, но пристойно. Оглядываясь назад, я понимаю, что мы не
— От чего вы хотите ее защитить? — спрашивает тонкогубая женщина в очках.
Формулирую по-другому:
— От разлуки со мной. Я боюсь, что ее могут лишить матери. Когда я узнала, что Алистер уходит к другой женщине, я спросила, сможем ли мы вернуться в Австралию и разделить опеку над Хлоей. Он отказался. Знаете, он очень упрямый, работа страшно важна для него. Он бы никогда не пошел на компромисс. Я больше не могла жить в Шотландии. Ведь мне дали визу только потому, что я его жена. Если бы наше дело начали разбирать в шотландском суде, он бы наверняка выиграл. Я осталась без работы и психологически была не в лучшей форме. И пила слишком много. А он был преуспевающим и уважаемым членом общества. Но я хорошо заботилась о Хлое, это я точно знаю. А его все равно никогда не было рядом. Вот, посмотрите.
Я беру альбом, который завела в тот день, когда Алистер подал заявление на оспаривание права опеки, и показываю им несколько первых страниц: вот мы с Хлоей печем кексы — смотрим в камеру и улыбаемся, фартуки и одежда в муке; вот мы вдвоем на пробежке, вот я помогаю ей делать задание по математике. Но альбом не производит на них никакого впечатления.
— В прошлом месяце вас привлекали к ответственности за вождение в нетрезвом виде? — спрашивает женщина.
— Я выпила два бокала за обедом… Я не думала…
— Конечно, — она не дает мне договорить.
— Какие чувства вы испытываете к его новой спутнице? — спрашивает второй полицейский — с бакенбардами и ямочкой на подбородке.
Я еле сдерживаю смех. Какие чувства я испытываю? Пожалуй, лучше сказать правду.
— Я по-прежнему зла на нее, но в то же время мне ее жаль.
— Жаль из-за того, что случилось? — спрашивает тонкогубая женщина в очках. Кстати, у нее французский маникюр.
— Да.
Это правда, но не вся. Под толстым слоем гнева, который окутывает меня, когда я думаю о ней, лежит тонкий слой вины. Я оставила этого человека на юную девушку. Не предупредила ее. Допустила, что она от него забеременела. Я, правда, все время уговариваю себя, что она бы меня не послушалась. Просто не смогла бы послушаться — как и я не смогла когда-то послушаться отца, который предлагал мне еще погулять, повстречаться с другими мужчинами, прежде чем соглашаться на серьезные отношения с Алистером. Как можно прислушиваться к таким скучным советам, когда сногсшибательный сексуальный красавец возносит тебя на пьедестал, говорит, что ты самая загадочная и прекрасная женщина из всех, кого он знал, называет тебя своим лучшим другом и родственной душой, по два раза в день занимается с тобой любовью — да так, что голова кругом, не устает тобой восторгаться, пишет прекрасные романтичные письма, чинит все в доме, строит планы, осуществляет их? О господи, до чего же прекрасны были наши первые дни вместе. Нет, конечно, она бы меня не послушалась.
Я не говорю, что мы с ней сестры по несчастью, вовсе нет. Она — часть его. Они — коллективный враг. Если я приму ее, это будет означать, что я принимаю и его, а я больше никогда в жизни не повторю этой ошибки. Но иногда чувство вины начинает шевелиться где-то там, в глубине, под гневом, и тогда я тревожусь за нее, особенно по ночам. Тревожусь, что настанет день, когда она обнаружит, что он ее обманывает. Я представляла себе, как однажды, годы спустя, она приходит ко мне. Мне уже под девяносто, я живу в доме престарелых, и она приходит, чтобы попросить у меня прощение и поплакать о паутине лжи, в которую она угодила.