Пленник дуба
Шрифт:
Уриенс удивленно уставился на Гвидиона, но промолчал. Акколон покачал головой.
— Нет, сводный брат. Просто Ланселет — благороднейший из людей. Когда Гарет впервые появился при дворе, даже собственные родичи его не узнали, а Ланселет подарил ему одежду и оружие, чтоб тот мог выглядеть подобающе. Ты, конечно, можешь поинтересоваться, не слишком ли Ланселету нравится видеть свои подарки на красивых молодых людях. Об этом тоже болтали, но я не знаю при этом дворе ни одного мужчины, будь он молод или стар, с которым Ланселет
— В самом деле? — переспросил Гвидион. Моргейна просто-таки видела, как он ухватил эти сведения и упрятал, как скряга прячет золото в сундук. — Теперь я припоминаю одну историю, — медленно произнес он. — Рассказывали, что однажды на пиру у Лота кто-то сунул Ланселету арфу, — а он тогда был совсем юн, — и велел играть, и Ланселет спел какое-то лэ — не то римское, не то оно сохранилось еще со времен Александра, я толком не знаю, — о любви рыцарственных товарищей, и его подняли на смех. С тех пор он поет лишь о красоте нашей королевы или о рыцарских подвигах и драконах.
Моргейна не могла больше терпеть издевку, звучащую в голосе Гвидиона.
— Если ты пришел, чтоб потребовать причитающиеся тебе дары, я поговорю с тобой, когда вернусь от Артура, а сейчас мне некогда, — резко произнесла она.
Гвидион уставился в пол. Моргейна впервые увидела, что и он может лишиться привычной самоуверенности.
— Мать, король послал и за мной тоже. Можно, я пойду с вами вместе?
Оказывается, и он способен признаться в собственной уязвимости. Что ж, такой Гвидион нравился ей чуть больше.
— Артур не желает тебе вреда, сын мой. Если ты явишься к нему вместе с нами, худшее, что он может сделать, — это отослать тебя и сказать, что поговорит с тобой отдельно.
— Ну что ж, тогда идем, сводный брат, — сказал Акколон, протягивая Гвидиону руку — так, чтоб тот мог увидеть вытатуированных змей у него на запястьях. — Первыми подобает идти королю и его госпоже, а мы с тобой пойдем следом…
Моргейна встала рядом с Уриенсом. Ее порадовало, что Акколон признал ее сына братом и старается с ним подружиться. И все же ее отчего-то пробрала дрожь. Уриенс коснулся руки жены.
— Моргейна, тебе холодно? Возьми плащ…
В королевских покоях горел огонь в камине, и слышались звуки арфы. Артур сидел в деревянном кресле, поверх груды подушек. Гвенвифар вышивала какую-то узкую ленту, поблескивающую позолоченными нитями. Слуга церемонно объявил:
— Король и королева Северного Уэльса, их сын Акколон и сэр Ланселет!
Заслышав имя Ланселета, Гвенвифар оторвалась от вышивки, подняла голову — и рассмеялась.
— Нет — хоть они и очень похожи. Это сэр Мордред, которого сегодня посвятили в рыцари — ведь верно?
Гвидион поклонился королеве, но не произнес ни слова. Впрочем, Артур был не такой человек, чтоб в родственном кругу цепляться за всякие церемонии.
— Присаживайтесь!
— Артур, я сегодня выпил столько вина, что по нему можно было бы пустить плавать целый корабль! — отозвался Уриенс. — Может, у молодых голова покрепче, а с меня хватит.
Гвенвифар направилась к Моргейне, и Моргейна поняла, что, если она не заговорит прямо сию секунду, Артур начнет говорить о делах с мужчинами, а от нее будут ждать, что она усядется вместе с королевой где-нибудь в уголке и станет помалкивать или шепотом беседовать о всякой женской чепухе — вышивках, помолвках, домашнем хозяйстве…
Она взмахом руки подозвала слугу, державшего кубок.
— Я, пожалуй, выпью, — сказала Моргейна и с болью припомнила, как в бытность свою жрицей на Авалоне гордилась тем, что пьет лишь воду из Священного источника. Сделав глоток, она заговорила:
— Я глубоко уязвлена тем приемом, который ты оказал представителям саксов. Нет, Артур, — она заметила, что король намерен перебить ее, и вскинула руку, призывая его к молчанию. — Я говорю не как женщина, вмешивающаяся в государственные дела. Я — королева Северного Уэльса и герцогиня Корнуолла, и все, что касается этой земли, касается и меня.
— Тогда ты должна радоваться миру, — сказал Артур. — Всю свою жизнь, с того самого момента, как я впервые взял в руки меч, я делал все, что мог, чтоб положить конец войнам с саксами. Сперва я считал, что этого можно добиться лишь одним-единственным способом — сбросить саксов обратно в море, откуда они явились. Но мир есть мир, и если он установился благодаря договору с саксами — что ж, значит, так тому и быть. Не обязательно зажаривать быка к пиру. Можно охолостить его и заставить тянуть плуг, и это ничуть не менее полезно.
— Или, может, сохранить его в качестве племенного для своих коров? Артур, станешь ли ты просить подвластных тебе королей, чтобы они отдавали своих дочерей за саксов?
— И такое возможно, — отозвался Артур. — Саксы тоже люди. Разве ты не слышала той песни, что пел Ланселет? Они не меньше нас желают мира. Слишком долго их земли опустошались огнем и мечом. Неужто ты хочешь, чтоб я сражался с ними до тех пор, пока последний сакс не умрет или не будет изгнан отсюда? А я-то думал, что женщины стремятся к миру.
— Да, я стремлюсь к миру и приветствую его — даже мир с саксами, — сказала Моргейна. — Но неужто ты потребуешь от них отказаться от своих богов и принять твоего, что ты заставил их клясться на кресте?
Тут вмешалась Гвенвифар, внимательно прислушивавшаяся к их беседе.
— Но ведь никаких других богов не существует, Моргейна. Саксы согласились отвергнуть демонов, которым раньше поклонялись и которых звали богами, только и всего. Теперь они почитают единственного истинного Бога и Иисуса Христа, посланного им на землю ради спасения рода человеческого.