Пленник дуба
Шрифт:
Она была сейчас словно сосуд, наполненный силой, — словно Священная реликвия, грозящая смертью неосторожному непосвященному, дерзнувшему коснуться ее, — и вся эта сила, накопленная за годы подготовки, понадобится ей, чтоб привязать мерлина к себе… Но ей следует дождаться нужного расположения светил; в новолуние она сможет воспользоваться потоком силы, исходящей с обратной стороны луны… не плодородие — бесплодность, не жизнь всего сущего — темная магия, превосходящая древностью сам род людской…
Но мерлин сведущ в таких вещах. Он знает о старинном проклятии новолуния и бесплодного чрева…
«Нужно добиться, чтоб он себя не помнил от желания, чтоб позабыл… позабыл все, чему его учили на Авалоне». И в то же время ей следует сдерживать свое желание и не позволять, чтоб ей передалось желание Кевина. Нелегкая задача.
Нимуэ принялась обдумывать очередные свои уловки. «Расскажи мне о своем детстве, — попросит она. — Расскажи, как случилось, что ты столь тяжко пострадал». Сочувствие позволит надежно его связать — Нимуэ поняла это в тот самый миг, как впервые коснулась мерлина кончиками пальцев… И, к отчаянью своему, она поняла, что изыскивает причины оказаться рядом с ним, прикоснуться к нему — не ради порученного ей дела, а ради терзающего ее желания.
«Смогу ли я сплести эти чары, не погубив себя?»
— Тебя не было на пиру у королевы, — негромко произнес мерлин, глядя Нимуэ в глаза. — А я написал для тебя новую песню… Было полнолуние, а в луне кроется великая сила, леди…
Нимуэ — само внимание — взглянула на него.
— В самом деле? Я об этом почти ничего не знаю… а ты — волшебник, лорд мой мерлин? Я иногда чувствую себя такой беспомощной, словно ты околдовал меня…
Нимуэ нарочно пряталась в полнолуние: она была твердо уверена, что если в это время мерлин заглянет ей в глаза, то сможет прочесть ее мысли, — а может, и догадаться о ее целях. Теперь же, когда пик магических сил миновал, ей, быть может, и удастся уследить за собой.
— Тогда спой мне свою песню сейчас.
Нимуэ уселась и приготовилась слушать; она ощущала, что все ее тело дрожит от прикосновения мерлина, подобно струнам арфы.
«Я не смогу этого вынести, просто не смогу… Как только настанет новолуние — нужно действовать». Девушка знала: еще одно полнолуние — и поток неистового желания, разбуженный ею же, подхватит и унесет ее. «… Ия никогда уже не смогу предать его… я вечно буду принадлежать ему, и в этой жизни, и в будущих…»
Она коснулась шишковатого запястья Кевина, и это прикосновение пронзило ее мучительным ощущением неутоленного желания. По тому, как внезапно расширились зрачки Кевина, как он резко втянул в себя воздух, Нимуэ догадывалась, каково сейчас мерлину.
По нерушимому закону судьбы, подумала Нимуэ, предательство никогда не останется безнаказанным. Богиня заставит всякого расплатиться за него сторицей, во многих жизнях.
«Христос говорит, что искреннее раскаяние искупает любой грех…»
Но нет, судьбу и законы вселенной так просто не отменишь. Звезды не остановятся в небе лишь потому, что кто-то крикнет им: «Стой!»
Что ж, значит, так тому и быть. Возможно, она обречена предать мерлина, и причиной тому — деяние, совершенное кем-то из них двоих еще в те времена, когда море еще не поглотило древнюю землю, ныне скрытую волнами. Такова была ее судьба, и Нимуэ не смела спрашивать, чем она ее заслужила. Мерлин перестал играть и бережно обнял ее; и Нимуэ, едва ли осознавая, что делает, коснулась губами его губ. «Свершилось. Отступать уже поздно».
Нет. Отступать было поздно уже тогда, когда она, склонив голову, согласилась исполнить дело, возложенное на нее Моргейной. Поздно было уже тогда, когда она поклялась в верности Авалону…
— Расскажи о себе, — шепотом попросила она. — Я хочу знать о тебе все, мой лорд…
— Не зови меня так. Мое имя — Кевин.
— Кевин… — произнесла Нимуэ, подбавив в голос нежности и снова коснувшись его руки.
День за днем плела она это заклятие, состоявшее из прикосновений, взглядов, шепота — а луна все убывала и убывала. После того первого, мимолетного поцелуя Нимуэ отстранилась от мерлина, сделав вид, будто он напугал ее. «Это правда. Но себя я боюсь куда сильнее, чем его». Никогда, никогда за все годы жизни в уединении ей даже в голову не приходило, что она способна испытывать такую страсть, такую жажду. Нимуэ знала, что ее чары действуют теперь на обоих, усиливая все чувства. Однажды, распаленный сверх меры ее нежным шепотом и прикосновением волос девушки к его лицу — Кевин сидел в этот момент за арфой, а Нимуэ склонилась над ним, — мерлин привлек ее к себе с такою силой, что Нимуэ и вправду испугалась и принялась отчаянно вырываться.
— Нет, нет, я не могу… ты забываешься… пожалуйста, отпусти!.. — вскрикнула Нимуэ, но мерлин лишь крепче обнял ее, уткнулся лицом к ней в грудь и принялся осыпать ее поцелуями. Девушка тихо заплакала. — Нет, нет, я боюсь, боюсь…
Лишь после этого Кевин отпустил ее, отвернулся и застыл в оцепенении. Дыхание его сделалось хриплым и учащенным. Он посидел несколько мгновений, зажмурившись и уронив руки, потом пробормотал:
— Возлюбленная моя, моя бесценная птичка, радость сердца моего… прости… прости меня.
Нимуэ поняла, что даже ее собственный, подлинный страх можно обернуть на пользу делу.
— А я тебе доверяла, — прошептала она. — Я тебе доверяла…
— А зря, — хрипло отозвался мерлин. — Я — всего лишь мужчина, не более того — но и не менее… — В голосе его зазвучала такая горечь, что Нимуэ съежилась. — Я — мужчина, я создан из плоти и крови, и я люблю тебя, Нимуэ, — а ты играешь со мной, словно с комнатной собачонкой, и ждешь, что я буду послушным, словно выхолощенный пони… Неужто ты думаешь, что я, сделавшись калекой, перестал быть мужчиной?