Плоть и серебро
Шрифт:
— Уверен, что это уже было оскорбление! — Потом он грустно покачал головой. — Увы, не очень сильное. Наверняка хирург вашего калибра умеет пускать кровь гораздо лучше.
Она открыла рот что-то ответить, но тут же закрыла, потому что вернулась официантка. Хан осталась стоять; челюстные мышцы ее подергивались от подавленной ярости при виде поставленного перед ней бокала и полной бутылки, которая сменила пустую.
Хан посмотрела вслед поспешно удалившейся официантке, потом снова повернула к Марши хмурое лицо.
— Полагаю, мне не следовало удивляться тому, что вы пьете, —
— Может быть, и так, — пожал он плечами. — Что вы предложили бы как альтернативу? Самоубийство? — На лице его на миг всплыла острая боль сожаления и тут же ушла обратно в безмятежное спокойствие. — Как вы знаете, некоторые мои друзья были доведены именно до этого. Я лично предпочитаю тонуть по одному стакану за раз. Это действительно приятно. Вам надо тоже попробовать.
— Вам что, действительно все равно, кем вы стали?
Пожатие плеч.
— Я с этим свыкся. — Он поставил пустой бокал и сорвал крышку с новой бутылки. — Я много с чем свыкся, например, с грубым и хамским отношением от людей вроде вас в заведениях вроде этого. Но я выполняю свой долг и иду туда, где я нужен. А нравится это мне, или вам, или еще кому-нибудь — не важно. Я прохожу сквозь строй таких, как вы. Я делаю то, что нужно сделать. И ухожу. — Он плеснул в бокал янтарную струю виски. — Этот счастливый час — обычно лучшая часть всего этого.
Доктор Хан мрачно смотрела, как он осушил бокал и наполнил его снова. В дни операций всегда надо было немного больше принять, чтобы добраться туда, где уже можно жить. Частично это было связано с деток-сом, принятым с утра. Приходилось заправляться не с наполовину полного бака, а с намертво высохшего.
Зато теперь он по-настоящему ощутил виски. Когда он прикончит эту бутылку, он уже будет готов найти дорогу в свою комнату, принять последнюю дозу на ночь и отключиться. Завтра он заберет свой корабль и отбудет снова, направляясь туда, где все это начнется сначала. И снова. И снова.
Даже в этом разговоре ничего нет нового. Раз или два в год кто-нибудь воспринимал его присутствие настолько лично, что хотел его размазать по стенке. Он знал, что, если не обращать на женщину внимания, она в конце концов уйдет. Защита дохлой лошади. Рано или поздно рука с кнутом устанет.
Но, быть может, если сейчас он ей даст сдачи, в следующий раз, когда сюда пришлют бергманского хирурга, она оставит беднягу в покое. Тем более что пока он не допьет последнюю чекушку, у него других дел нет.
Он повернул к ней запавшие безразличные глаза.
— Я вам назову одну вещь, с которой я не свыкся, — сказал он бесстрастно. — Это то, что мое умение пропадает зря. В хороший месяц мне выпадает случай помочь трем больным. Трем. По всем своим правам мне следовало бы состоять в штате учреждения вроде этого и лечить столько за день. Но из-за узколобых праведников вроде вас, дорогая моя доктор Хан, я этого не делаю.
Он поднял бутылку и предложил ей.
— Может быть, вам следует это выпить, моя милая. Выпить, чтобы забыть, что сегодня я помог пациенту,
Хан сделала вид, что не видит протянутой ей бутылки.
— У вас все? — спросила она, проталкивая слова сквозь стиснутые зубы.
— Почти. — Марши откинулся на стуле и сделал большой глоток прямо из бутылки. — У вас есть выбор: принять то, что я могу делать, либо использовать меня лишь тогда, когда Медуправление заставляет вас это делать. У меня другой выбор: делать то немногое, что мне позволяют делать, либо все бросить. Я давал Клятву Целителя, и «все бросить» там не предусмотрено. И потому я с этим мирюсь. Как я с этим мирюсь — это совершенно не ваше собачье дело, а поскольку это вы заставляете меня так жить, я предложил бы вам загнать вашу святошескую позицию в вашу же праведную задницу и оставить меня на фиг в покое.
Он усмехнулся:
— Вот теперь у меня все.
Доктор Хан опустила руки и уперлась в стол костяшками пальцев.
— И вы еще смеете говорить о Клятве Целителя! — процедила она. — Я по крайней мере пытаюсь помочь всем, кому нужна помощь. Не то что вы.
Марши поднял на нее глаза:
— Я лечу всех, кого Медуправление мне поручает лечить.
Она кивнула, и лицо ее было лицом прокурора, который вытащил из обвиняемого искомое признание.
— Да, так делаете вы все, верно? — Она выпрямилась, уставив на него обвиняющий перст. — Если бы я позволила использовать себя так, как используют вас, я тоже, наверное, пила бы. — Рот ее скривился в суровой усмешке. — Если уж кто-то должен загнать свою святошескую позицию себе в задницу, то это вы. Мы не глупцы, мы знаем, что происходит.
Она повернулась на каблуках и пошла прочь. Марши смотрел ей вслед, хмурясь и гадая, чего же он не понял. «Мы не глупцы, мы знаем, что происходит». Что это, черт побери, должно означать? Можно бы окликнуть ее и спросить…
Но вместо этого сделал еще один глоток из бутылки, и ласковое виски растворило вопрос, как застрявший в кровотоке тромб. Насколько он мог понять, она была убеждена, что бергманские хирурги получили свои способности путем человеческих жертв или заключения сделки с Сатаной. Так считали некоторые фанатичные секты христианства и ислама.
Он вздохнул и закрыл глаза. Проклятая жизнь — торчать среди людей вроде этой бабы. Этот разговор насчет выбора, да еще слова о том, что он лечит лишь тех, кого ему велит Медуправление…
Он открыл глаза. На той стороне стола стал материализовываться еще один призрак прошлого. Эту тень он мог бы и прогнать, но пусть себе будет. Одно из немногих хороших воспоминаний.
Когда он вспоминал ее теперь, ее улыбка вставала у него перед глазами сквозь сгущающуюся пелену алкоголя.
Особая улыбка, которой он раньше никогда не видел.