Плоть и серебро
Шрифт:
После шести лет разных трюков внутренний радар Мерри был настроен с точностью пары микрон, и никаких признаков мошенника не показал. Только это и удержало ее от совета пойти попробовать этот подход с другими девицами.
Он усмехнулся:
— Мысль понял. Я вам вот что скажу: я сниму для нас лучший номер, который может предложить это заведение, закажу в номер еды и питья…
— Цена номера включает закуски, и в номере есть бесплатный бар, — перебила Мерри. — Наркотики и галлюциногены — за отдельную плату.
Еще она могла бы сказать ему число плиток в потолке
Еще один смешок и кивок лысеющей головы.
— Я уже в восторге от этого номера. Я также заранее подпишу чек на сумму в один КИСК, который должен быть вам выдан завтра утром. Если вы еще захотите.
Он назвал цифру так, будто для него она ничего не значила, будто это было число плиток на потолке, и это застало Мерри настолько врасплох, что она подумала, будто ослышалась.
— Вы сказали «один КИСК»? — Она надеялась, что не ослышалась.
Он улыбнулся в ответ на ее очевидное замешательство:
— Именно это я и сказал.
Мерри трудно было себе представить, что она не захочет одну тысячу Интернациональных Стандартных Кредитов. Это было в двадцать раз больше цены, которую она ему назвала, — цена профсоюза для пяти полных дней работы девушки из списка А. Даже когда Рэнди снимет свои десять процентов, останется больше, чем нужно заплатить за свою конуру за четыре месяца.
Она протянула тонкую руку с красными ногтями.
— Договорились, мой красивый. — Голос ее упал до сладострастного мурлыканья. — А теперь не стоит ли нам оставить вульгарные финансовые вопросы и пойти в более уединенное место?
— Буду в восторге, — ответил он, смыкая свою руку в перчатке на ее ладони. Рука была какая-то странно твердая, но пожатие мягким. — Кстати, меня зовут Марши. Георгори Марши. Друзья обычно зовут меня Гори.
Мерри заметила с самого начала, что он в перчатках, и снова спросила себя, зачем это ему. Но мысль мелькнула и тут же исчезла. Ей приходилось иметь дело и с более странными типами. Куда более.
Конечно, это не значит, что у него под одеждой нет власяницы монашки, розовых кружев или даже детского белья. Если так, она подыграет. Килокредит окупает любые странности. Почти.
— Рада познакомиться, Гори. Меня зовут Мерри.
Марши удобно устроился на бесформенном черном диване в номере и смотрел, как женщина, называющая себя Мерри, смешивает им коктейли.
Он знал, что Мерри — это всего лишь ее рабочий псевдоним. Настоящее ее имя не должно было иметь значения. Пока она Мерри, ее работа — быть той и такой, какой он хочет, чтобы она была.
Со спины она была так похожа на Эллу, что его кольнула боль. Хотя она не была такой высокой, у нее была та же невозможная хрупкость фигуры, узкая талия и небольшой крепкий зад, те же длинные худые конечности, которые были бы нескладными, если бы не врожденная внутренняя грация. Те же коротко стриженные почти белые волосы, касающиеся прядями узловатого позвоночника.
Но когда она повернулась, иллюзия растаяла.
У Эллы было простое красивое лицо, а у нее —
Он смотрел, как она приближается, и уголок ее губ изогнулся в теплой улыбке, в которой не было даже признака искусственности. Другая сторона ее рта — другая сторона лица — осталась неподвижной и почти лишенной выражения. Опущенное веко придавало ей оттенок спящего подозрения.
И еще она едва заметно волочила ногу с той же стороны. Настолько слабо, что только наметанный на такие вещи глаз мог бы заметить следы паралича.
Наблюдения Марши никак не были полностью диагностическими. Он также обращал пристальное внимание на заманчивые движения стройных бедер, ритмические изгибы мышц ног, соблазнительную дрожь и покачивание грудей. Он пировал глазами, заглушая грызущий голод и в то же время этот голод обостряя. Просто знать, что он еще способен чувствовать, — это было уже само по себе было удовольствием.
Уже почти два года прошло, как он не был с женщиной. Бывали случаи — обычно те все более редкие моменты, когда он был трезв, и накатывало настроение «ты посмотри на себя в зеркало», когда до отчаяния угнетала мысль, насколько он привыкает к своей одинокой жизни и целомудрию. Ощущение было такое, будто либидо отмирало, как рудиментарный орган, в котором более нет необходимости. Скоро он начнет каждое утро яйца пересчитывать, чтобы убедиться, что они все еще на месте.
Не то чтобы у него в этом деле был выбор. На самом деле так даже лучше. Половое влечение, включенное на полную мощность, свело бы его с ума, сделало бы невыносимой жизнь, которую он вел наедине с собой в корабле, мотаясь по всей вселенной, как какой-то космический летучий голландец от хирургии.
Медуправление называло это графиком, и график этот был установлен где-то через год после его последней встречи с Эллой. То есть он жил по этому графику уже больше четырех лет. Трудно поверить.
Медуправление совместно с институтом Бергмана установило этот график, выдало всем бергманским хирургам по собственному кораблю и стало посылать их туда, где они были всего нужнее. Марши понятия не имел, как начальники решают, куда им направляться и кого лечить. Это не имело значения. По крайней мере им давали приносить какую-то пользу.
Он и его коллеги были постоянно в пути, прокрадываясь в медицинские учреждения и обратно как воры. Главное преимущество графика было в том, что, освобожденный от сетки расписания регулярных сообщений, хирург быстрее добирался из пункта А в пункт Б.
К несчастью, это значило и то, что нет больше длинных вынужденных перерывов, в которые можно было хотя бы попытаться найти себе компанию, завязать мимолетный флирт, роман на одну ночь, даже потрепаться с собутыльником на соседнем сиденье у стойки бара. Он прибывал к месту назначения, выполнял процедуру, ради которой его прислали, и чаще всего шел прямо из операционной в местный эквивалент питейного заведения, а потом улетал на своем корабле раньше, чем пациент приходил в сознание.