Пловец
Шрифт:
Мой проступок или прощен, или забыт. Пять лет мне пришлось провести в Лэнгли, прежде чем мне доверили хотя бы выступить в роли посыльного. Бесконечные дни бумажной работы. Каждодневные поездки по шоссе на работу. Бассейн и телевизор. Бесконечная скука повседневности. Наказание за мою ошибку. За то, что я позволил себе привязаться к другому человеку. За то, что ненадолго утратил фокус. Как будто я мало наказан.
Я думал, что со временем мне станет легче. Что я не буду так страдать при мысли о том, что я покинул. И не один, а два раза. Я внушил себе, что со встречей
Но все это был только внешний антураж. Красивый фасад, за которым кроется пустота. И ни одна лампа не могла осветить этот неполноценный дом.
Наконец Сьюзен постучалась ко мне в кабинет. Она была в тщательно выглаженном темно-синем костюме. Плохо прокрашенные волосы, как всегда, в беспорядке. Как же долго я ждал этого момента. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Дрожащими руками я открыл серую папку со штемпелем «Секретно». Я забыл обо всем, пока читал страницу за страницей отчеты, написанные наспех и с ошибками, в лихорадочным состоянии, агентами в Аммане, Каире, Бейруте, Париже, Лондоне. Все остальное утратило для меня значение. Я зажмурился, прежде чем перевернуть плотный листок фотобумаги. Я медленно открыл глаза и увидел на фото твоего убийцу.
Энни только смотрела на меня, пока я рассказывал о новом задании, стараясь скрыть свой восторг и стремление к побегу и избегая подробностей операции. Я знал, что Энни не будет плакать. Не такая она была женщина. Не такие у нас были отношения. Но все равно ей лучше ничего не знать о моих планах мести. Энни ничего не сказала. Она только поднялась и принялась убирать остатки нашего безрадостного ужина из Макдоналдса. Стук ее шагов поглотил палас в гостиной.
Все, о чем я мог думать, это то, как увижу из окна «Черного ястреба» Бейрут. Я мечтал снова просыпаться от звуков выстрелов и взрывов. Мне нужно было насилие, чтобы держать себя в тонусе. Эта скука и пустота повседневной жизни меня изнуряла. И мне надоело мучиться угрызениями совести. Мне хотелось проводить время осмысленно, посвятить его добыванию информации и обмену полезными сведениями. Доллар за доллар. Угроза за угрозу. Ласка за ласку. Обещание за обещание. И все это за бокалом со спиртным.
Регистрационные номера. Где машина стоит по ночам? Кто на ней ездит? Куда? Сделать расчеты. Прикинуть, что к чему. Минимизировать риск. Подумать, сколько понадобится взрывчатки. Вся эта работа, которая требует терпения. Вот чего мне хотелось. Бомба за бомбу. Око за око. Бессмысленный обмен пешками в игре.
…Мы поднимаемся вверх в горы. Кроме гор, тут ничего нет. По ночам мне снятся горы и заснеженные долины. Лед, тающий на солнце. Бесконечная зима.
Я пью чай с местными боевиками. Сами они себя называют «студенты». Мы зовем их «талибы».
Переводчик сообщает, что все они глубоко религиозны и учились в исламских школах в Пакистане. Они ваххабиты, как в Саудовской Аравии. Но они мятежники, а не интеллектуалы. Их религия проста, но в ней много правил, которым нужно следовать. Нет никого могущественнее Аллаха. Нет ничего влиятельнее Корана. И нет религии, кроме ислама.
Меня
Но что потом? Когда уйдут русские? Когда портреты Ленина будут сожжены? Когда останутся только руины и покойники? Построят ли эти мужчины страну Аллаха? Позволят ли им запретить музыку, театр, литературу, музеи? Ведь именно это они и собираются сделать. Неужели это лучше коммунизма с его атеизмом? В чьи руки вручаем мы судьбу этого мира?
Планирование мести доставляет мне удовольствие. Немногим выпадает возможность отомстить. В мире творится столько несправедливости, и редко люди несут ответственность за свои проступки. Мы вынуждены мириться со многим.
Я тщательно все подготовил, но пребывал в таком лихорадочном состоянии, что плохо помню подробности того дня.
Помню только, как давал указания подрывнику, старому ветерану элитного подразделения с проблемами со слухом, которого специально доставили на самолете вместе с оборудованием ради этого дела. Помню, как он что-то бурчал себе под нос, помню провода и кабели, помню серую взрывчатку в заброшенном доме в пригороде. Помню, как мы пожали друг другу руки, а потом как я лежал на крыше на палящем солнце с биноклем, так плотно прижатым к глазам, что от него остались синяки.
В бинокль я увидел лицо. Обычное лицо. Обычные глаза. Но я хорошо знал это лицо. Я долго смотрел на фото из папки, чтобы запомнить каждую черточку. Я помню, как туго нажималась кнопка на пульте. Как он скользил в потных руках. Помню, как жгло кожу солнце.
Сам взрыв я не помню. Вообще не помню. Помню только то, что было потом. Дым, вой сирен, крики. Привычная для Бейрута картина. Ничего личного. Я зажмурился. Подумал, что операция закончена, что я сделал то, что должен был. Помню пустоту. Камень за камень. Жизнь за жизнь.
Следующие события запомнились лучше. Три бессонные ночи. Потом треск в трубке телефона, когда я говорил с Энни по зашифрованной спутниковой связи из посольства в Бейруте.
– Еще слишком рано, так что не будем никому говорить, – сказала она.
В ее голосе было столько надежды, что я вынужден был опуститься на стул и закрыть лицо руками.
– Ты там? – спросила она. Голос, пропущенный через космическую пыль, был металлический, неестественный.
– Я здесь.
– Ребенок. Новая жизнь. Разве не чудесно?
Снаружи разрывались гранаты, небо озарялось вспышками и лазерными лучами.
– Подо мной земля дрожит, – сказал я.
– Подо мной тоже, малыш.
И только тогда меня отпустило. На секунду я перестал винить себя в твоей смерти, перестал думать о своей измене, о мести. Нет, я не заслуживал свободы, но моему не рожденному еще ребенку нужен был отец. Ему нужны были родители. Трудно было поверить, что небеса дали мне еще один шанс. У меня снова будет ребенок. Может, я справлюсь? Переживу Бейрут, а потом вернусь в Вашингтон и заживу обычной жизнью. Дом у нас есть. Машина тоже. Все, что нужно, – это ребенок.