По Москве
Шрифт:
Редактор прервал: а шапка, которую съела слониха? Шапку, спрашиваю, ваш веселый руководитель возмещать будет из своего кармана или из сумм Рабпроса и иных? И что это, извиняюсь, за балда, который не учит ребят держать демаркационную линию? Де-мар-ка-ционная линия, за которую не достигнет ничей хобот, а прогулка в тропики, к полюсу, к чорту - потом. Вот новая психология, ее и давайте! Однако, рассказывать вы умеете и вот вам совет: присмотрите себе зверя, который не пробуждает в вас романтики и тому подобных, историей брошенных в хлам, сантиментов. Ну, мало-ли кровожадных,
– Тигр и удав?
– подпрыгнул радостный Хохолков. Да чорт побери, как я мог позабыть... и не прощаясь с удивленным редактором, он стремглав летел вниз по лестнице, бросился в дальнего хода трамвай.
Блаженно улыбаясь, Хохолков стоял на площадке, мысленно шествуя по полям и лесам, куда он вот-вот попадет на аванс детской книжки. Тигр и удав... ну, конечно, они.
За заставой, рядом с бывшим монастырем, ныне Детдомом, жил старинный приятель Хохолкова, естественник, сын знаменитого путешественника. У них в доме жил живой тигр.
– Не знаю, как с тобой быть, - сказал естественник Хохолкову, узнав в чем его дело, - моего знаменитого старика нету дома и он приказал без себя к Степе чужих не впускать. Он нездоров.
Степа и был тигр, привезенный ученым путешественником из Азии. Он прожил всю жизнь в зоологическом, а под старость был снова взят первым хозяином.
– Ах, впусти, - сказал Хохолков, - я, как собака, хочу на простор, а редактору вынь да полож детский рассказ про несомненного хищника, без сантимента и поэзии. Степа тигр - ergo кровожаднейший:
– Ну, как тебе сказать, - замялся естественник, - кровожадным он когда-то, разумеется, был. Но за эти голодные годы, когда его с охотой выдали нам из зверинца... ну, посуди, чем могли мы его накормить? Голодали сами, вегетарьянствовал он. Короче скажу: тигр пристрастился к вареной картошке и сейчас уж иного не ест.
– Как, - вскричал Хохолков, - тигр - вегетарьянец! Скажи еще - теософ?
– Да пожалуй себе, - ухмыльнулся естественник, - к старости зверь до того подобрел, что, вообрази, нам приходится защищать его от обыкновенных домашнейших кошек! Спят в нем, как в шубе, чуть встанет раньше, чем им угодно, царапают морду, кусают.
– Да вы ему зубы, что ль вырвали?
– Все налицо и клычищи и бабки. Зевать станет - Азия.
– Так чего же это с кошками?
– Подобрел... да и мы же его как родного, вот и он. Не поверишь, сестренка простыни ему подрубила наметила красным. Да ничего, отец и не узнает, пройдем к нему. Только молчи, больно он шума не любит. Стеклом в кухне порезался, лапу себе рассадил.
Естественник провел Хохолкова по коридору, открыл дверь. Комната с высоким в решетке окном была совершенно пуста. В ней пахло, как в зверинце возле хищных зверей. В углу на матрасе, покрытом белой простыней с крупной меткой "Стена", положив на подушку перевязанную лапу лежал тигр.
Насторожа уши, он на миг весь спружинился, но узнав студента забил, как собака, хвостом и дрогнул в улыбке седыми усами.
– Пей, Степа, - поднес естественник
Из-под тигра прыгнула черная кошка и на белом зеркале молока замелькали два красных языка, один большой тигровый, другой мелкий, побыстрее кошачий. После молока тигр принялся за картошку. Всунул в миску морду, набрал полный рот и стал шамкать лениво и бережно, отряхивая здоровой лапой усы. Потом он лег мордою на подушку.
Естественник подсел к тигру на корточки и принялся чесать ему, как коту за ушами и горло. Тигр опрокинулся на затылок, мурлыкая, зажмуря глаза.
– Сволочь, не стерпел Хохолков, забыл джунгли и волю, нажрался картофелю, как свинья! Где же искать теперь хищника, чорт возьми!
– Чего ты ругаешься, - сказал естественник, по-моему так с тигром тебе повезло. То, как он разрывает добычу являясь "бичом бедных индусов" - давно скучнейшее общее место, детям гораздо интереснее и полезней узнать, что нет той свирепости, которая не побеждалась бы добротой. Озаглавь рассказ "Мудрая старость"...
– Христианские дрожжи! нипочем не примет редактор. Одна надежда - удав. У твоего отца, мне помнится, есть товарищ - оригинал, у себя держит в комнате...
– Пантелей! Ну, еще бы... однако уходи вон на цыпочках, Степа спит.
– Пантелей - это кличка удава? Да неужто, воскликнул близкий к отчаянию Хохолков, не нашлось более гордого слова, чтобы выразить ярость мускульной силы царя пифонов? Пан-те-лей?
– Уменьшительное - пентюх... и так зовут его всего чаще. Ты как глянешь, сам назовешь. Вообрази, до того ленив, старый пес, что не желает сам выползать в ванну, говорит: пусть несут! Профессор ему держит голову, жена, сын и дочь тело - четыре метра, а? Недурен кабель. И все это плюх - в молоко.
– Молочная ванна? Удаву, как красавице Кавальери!
– Ну да, не то его шкура зверски воняет, этакий специальный удавий смрад. Он на родине привык об траву особую боками тереться, в неволе замена ей - молоко. Каждые две недели ванна.
– Чорт знает что! Шехерезада какая-то, - оскорбился Хохолков. Хотел заработать на удаве, а в результате, чего доброго, его же помои сам пью по утрам с кофе да деньги молочнице отдаю. К чорту нэпманов! Небось не зарегистрирован этот удав?
– Зарегистрирован, как учебное пособие... да ты не шуми, разбудишь тигра, сам понизил голос естественник. На показательные уроки Пантелея развозят в пробковом футляре, чем и окупаются его молочные ванны.
– А площадь?
– вспыхнул еще Хохолков. При подобном уплотнении пифону дать площадь?
– Успокойся, Пантелей спит под постелью профессора.
– Вместе с ночными туфлями и прочим... да это кто же напечатает? Это, брат, хуже мистики! Это чорт знает, что за быт!
Хохолков схватился за голову, потом плюнул в сторону тигра и помчался опять стремглав в Зоосад с последней надеждой впечатлений от хищников...
В Зоологическом Хохолков не стал приставать к сторожам, как обычная публика, - где именно сидит тигр? Он выучил план наизусть.