Победа Альбрехта Дюрера
Шрифт:
Вальден - расист? В это нелегко было поверить, а еще труднее совместить с его репликами в адрес Геббельса и Розенберга. Как-то, когда он был в нашей лаборатории, разговор зашел о новых сообщениях из США, в которых описывались бесчинства американских расистов в южных штатах. Вальден поморщился и сказал: "Не понимаю, как серьезные люди могут заниматься такой ерундой". Расист не может так сказать. И потом он слишком большой ученый; чтобы скатиться до расизма. Очевидно, он вкладывает в понятие расы какой-то свой, не совсем верный или, по крайней мере, не общепринятый смысл. Да и как можно сравнивать его с этими гитлеровскими маньяками, его, знатока поэзии и живописи, коллекционера гравюр Дюрера,
И я работаю. Работаю и учусь. Оказалось, что знания одной биологии и медицины мало для сотрудников корпуса N. Тем более, что теперь в моем ведении находился "Альбрехт". Рассказывают, что таких аппаратов в институте несколько н тот, что стоит у нас,- еще не самый большой. Каковы же тогда другие?
Когда меня впервые подвели к "Альбрехту" - низко гудящей громаде, занимающей половину просторной комнаты,- я подумал, что и через десять лет не смогу управлять им: сотни кнопок, тумблеров, рубильников, созвездия разноцветных лампочек, экранов, ряды блестящих штурвальчиков, окруженных непонятными загадочными табличками: "питание внешнего контура", "фокусировка у-фона", "блок частотных модуляторов" - все это было знакомо мне не больше китайской письменности.
А теперь я уже спокойно сижу в кресле оператора перед бледно-зеленым экраном ЦЭМа (центрального электронного микроскопа) и уверенно нажимаю на кнопки. Конечно, все это пришло не сразу. Мне много помогали и сам шеф, и Гуго, и Марта.
Гуго Боцке - седой молчаливый человек. Из него еще можно выжать несколько слов о работе, но о себе - никогда. За полгода совместных трудов я не узнал даже, где он живет, женат ли, как попал в институт. Он отлично разбирается в электронике и физике, но биологию знает слабо. Вдвоем мы представляем неплохой "мозговой сплав". Как-то он менял триоды в "Альбрехте". Через маленький лючок с трудом пролезала рука, и он закатал рукав халата. Я увидел длинный шрам, изуродовавший запястье.
– Уж не Адольф ли постарался?
– спросил я, указывая на шрам. Адольф - это наш длиннохвостый крокодил. Существо злобы неимоверной.
– Адольф,- мрачно ответил Боцке.- Но не тот Адольф, о котором ты думаешь. Это "сувенир" из Севастополя.
Так я узнал, что он был на русском фронте. А больше, пожалуй, я ничего и не знаю о нем.
– Если и дальше у тебя пойдет так гладко,- сказал мне Гуго в другой раз, дружески похлопав по плечу,- ты угодишь в корпус S.
Но сколько я ни пытался расспрашивать, что это за корпус, он отмалчивался. "На сто марок больше",- это все, что мне удалось узнать.
И все-таки, несмотря на его угрюмость, я чувствую, что он неплохо относится ко мне. Во всяком случае, лучше, чем к Марте.
Откровенно говоря, я не понимаю Марту. Может быть, потому, что еще мало знаю ее. Через месяц после того, как я впервые переступил порог корпуса N. Марту, эту двадцатидвухлетнюю девчонку, Вальден послал в Чикаго. Там происходил конгресс энтомологов, и Марта повезла туда наших муравьев. Ведь они действительно вылупились! Ганс и Герман - длиною 180 сантиметров!
На этот раз шеф изменил себе: впервые за всю историю института (так говорил Гуго) за наш высокий забор вышло в мир одно из детищ Отто фон Вальдена - сверхгигантские муравьи. Правда, институт остался в стороне: муравьи уехали за океан под вывеской новых работ ассоциации энтомологов ФРГ, хотя ни один энтомолог во всей Федеративной республике не имел абсолютно никакого понятия, откуда они, собственно, появились.
Так вот, Марта повезла Ганса и Германа. Шум поднялся необыкновенный. "Дер
Конгресс встретил наших муравьев восторженно, хотя доклад, который Вальден написал для старичка энтомолога, главы нашей делегации, был сплошной "липой". Там говорилось о каких-то мифических методах дифференциальной селекции, но ни слова не было сказано о работах фон Вальдена и "Альбрехте", которому Ганс и Герман были обязаны своим рождением.
Через месяц Марта привезла муравьев обратно. Газетный бум стих, и муравьи снова перекочевали за забор на Рихард-штрассе, в наш корпус. Марта кормила их говядиной, вареным картофелем и следила за тем, чтобы они не согнули прутьев решетки, толщина которых позволила бы держать в ней льва.
Это и было ее основным занятием. Насколько я понял, Марта не знала толком ни физики, ни биологии. Всякой творческой работе она предпочитала чисто техническую. Она обожала статистику, любила вычерчивать графики и диаграммы, вести всякую официальную документацию, которая нам только мешала. Она была любопытна, но не любознательна. Ее интересовало решительно все, за исключением нашего дела: мои знакомые и те, кто звонят мне по телефону; и что я думаю о предложениях Москвы по разоружению; и как мне нравится последнее выступление американского президента. Очевидно, это ее любопытство и равнодушие к нашей работе и раздражало Боцке, да и меня немного. Я не совсем понимал шефа, который приглашал ее на все наши научные консилиумы: пользы от нее не было никакой. Быть может, Вальден просто не хотел обижать "фрейлен Марту", как он с неизменной почтительностью называл ее. О, у нашего шефа можно учиться не только биологии, но и "старым, добрым" правилам хорошего тона!
3 ноября. Однажды, когда фон Вальден пришел в нашу лабораторию, я спросил его, почему он назвал свой аппарат "Альбрехт".
– А разве ты не знаешь,-удивился он.-Нюрнберг- родина великого Альбрехта Дюрера. Одного из тех немногих художников, который до тонкости знал пропорции живого тела. Ты читал его "Книгу пропорций"? Обязательно посмотри. А помнишь "Адама и Еву"? Это гениально!
– Шеф, а что вы говорили о Венере Милосской?
– напомнил я.
– О, ты не понял меня,- недовольно поморщился фон Вальден.- Это трудно объяснить. Для Дюрера не существовало абсолюта красоты. Я чувствую, что в слово "искусство" он вкладывал нечто иное, чем его современники, да и потомки. Дюрер говорил: "Искусство заключено в природе, кто может, тот извлекает из нее искусство и владеет им". И разве то, что делаем мы с помощью нашего "Альбрехта",-не искусство? Ведь все возможное уже заключено в природе, в недрах зародышевой клетки, и именно наш "Альбрехт" извлекает из нее то, что мы хотим.
– А что "он" делает в корпусе S?
– совершенно неожиданно для самого себя спросил я.
Шеф резко повернулся. Его яркие голубые глаза на секунду впились в. мое лицо.
– В корпусе S "Альбрехт" тоже делает то, что мы хотим,- медленно, с расстановкой проговорил он.
Несколько недель Вальден не напоминал мне об этом разговоре. Я тоже молчал, и вот сегодня он вызвал меня к себе. Первое, что я услышал от него, было:
– Курт, с сегодняшнего дня вы переходите на работу в корпус S.